agritura (agritura) wrote,
agritura
agritura

Модные богини черно-белого экрана


Слева-направо, верхний ряд - Любовь Орлова, Марина Ладынина, Людмила Целиковская, Алла Ларионова, нижний ряд -  Валентина Серова, Татьяна Окуневская, Янина Жеймо, Тамара Носова.

Если придирчиво сравнивать модные наряды 40-50х годов, которые носили наши актрисы, с туалетами звезд Голливуда, все-таки бросаются в глаза... ну, некоторые отечественные шероховатости. Не привычны были наши дивы к изысканным платьям и дорогим мехам, да и стандарты фигуры у нас были другие - кожа да кости не в чести, дамы были модны более корпулентные, чем всякие там греты гарбо, на них туалеты сидели совсем иначе. И все равно они были кумирами и богинями, даже сравнивать их никто и ни с кем не собирался; знамо дело - наши лучше всех!

Однако надо признать, мода на блондинок пришла, конечно, из Голливуда. В 40-50 годы белокурые кудряшки буквально наводнили советский экран! А ведь среди актрис практически не было ни одной натуральной блондинки; только Ларионова и Целиковская были довольно светлыми:


Алла Ларионова с мамой. Людмила Целиковская в ранней юности.


Еще светлые кудряшки:


Слева-направо, верхний ряд: Ирина Скобцева, Валентина Ушакова, Людмила Касаткина, Татьяна Конюхова. Нижний ряд - Инна Макарова, Муза Крепкогорская, Надежда Румянцева, Ольга Андровская.


Мы выросли на этих фильмах. Сечас они кажутся наивными, не всегда правдивыми и иногда даже просто лубочными агитками, но красота и женственность богинь советского экрана останется для нас нетленной, возможно и не только для нас; уверненна, свою прелесть в них увидят и другие поколения через много лет.

Помню, еще девочкой меня восхищали их наряды: все эти воланы, рюши, кружева, горжетки, а еще шляпки, перчатки, броши и янтарные бусики, как у бабушки Оли. И запахи прошлого -  мамыных духов "Горная лаванда", жидкого крема для рук и пудры "Вечерняя".

Для современниц послевоенные артистки были образцом стиля. Так одеваться мечтали все. А мне интересно, как они выглядели в обычной жизни, не на экране. До сих пор мне любопытно, кто шил им наряды, где они доставали туфельки и чулки, как одевались в быту.

Вспомним нескольких блондинок? Тяхнем нафталином?

ЛЮБОВЬ ОРЛОВА




Марина Ладынина:
"У меня не было шляп, а она роскошно одевалась. А как человек она и Александров были совсем другими. Орлова была скупа. В комнате у нее в эвакуации были обыкновенные лампы. А она сделала такие абажуры из цветного ситца и потом, когда уезжала в Ташкент, продала. А как актриса Орлова была очаровательна и стоила такой славы, которую получила. Имя Орловой до сегодняшнего дня знаменито. Можно сказать, что ее сделал Александров, но ведь можно сказать, что и она сделала Александрова. Она так блестяще чувствовала этот стиль американский, голливудский".



Александр Васильев (модный критик, историк костюма):
"Раневская как-то сказала: «Я бы мечтала стать молью в гардеробе у Любови Петровны Орловой». У Орловой всегда было очень много вещей, а Раневская очень плохо одевалась. ...Орлова всегда была дива дивная."



Александр Васильев (модный критик, историк костюма):
"Любовь Орлова всегда была красиво и элегантно одета и к каждому наряду идеально подбирала аксессуары. Основу её гардероба составляли юбки по колено, блузы с глухим воротником и светлые пиджаки с большими подплечниками. У Орловой была возможность привозить одежду из заграничных поездок, а также она шила наряды в Москве у одной знаменитой в то время портнихи. Орлова была иконой стиля для советских женщин целых 30 лет".



Виктория Севрюкова, коллекционер нижнего белья:
"Ни у кого из советских актрис не был скрыт всплеск роскоши под неприметной одеждой. Была удивительно стильной лишь Любовь Петровна Орлова, которая носила всегда французское белье фисташкового цвета. Но потом она получила звание народной артистки, и в театр им. Моссовета пришла уже не импортном белье, а в советских панталонах. С тех пор стала носить только их. И подчеркивала: народная артистка Советского Союза должна ходить в белье хорошего качества, но в панталонах узнаваемо советского производства".



Биограф Орловой Александр Хорт, написавший про нее книгу в серии «Жизнь замечательных людей»: "Единственную пластическую операцию Любовь Петровна сделала в середине 60-х в московском Институте красоты. Причем сделала втайне от Александрова. Но он, конечно, обо всем узнал. И стал еще больше гордиться своей женой!"



Александр Хорт:
"За границей Орлова была всего 14 раз, причем большая часть этих визитов пришлась на страны соцлагеря – Болгарию, Румынию, Югославию. Так что ни о каком богатом гардеробе и обилии косметики не может быть и речи".


Жена главного инженера «Мосфильма» А. Коноплева о поездке в эвакуацию:
«В нашем вагоне совершенным чудом стала Орлова. Она была нашим бригадиром, когда мы мыли заляпанные окна вагонов. Она надевала шляпку и туфли на высоченных каблуках и с М. Зощенко под ручку на узловых станциях ходила добывать нам еду и уголь для паровоза".




Татьяна Бастаева:
"Чтобы облегчить Любови Петровне возрастную роль, Раневская придумала, что миссис Сэвидж должна носить голубой парик. Так из пожилой женщины героиня спектакля превращалась в даму без возраста, каковой была и сама Орлова в жизни".






Татьяна Бастаева:
"Любовь Петровна одевалась очень хорошо, но каких-то запредельно дорогих нарядов и драгоценностей у нее не было. Чаще всего она появлялась на людях как настоящая леди. Элегантный твидовый костюм пастельных тонов в английском стиле (она не переносила яркие цвета, у нее от них кружилась голова) со скромным жемчужным ожерельем.

В холодное время года Орлова носила каракулевую шубку с воротником-шалькой, которую купила в магазине «Меха». Кстати, посмотрев на нее, многие в театре — в том числе и я — пошли за шубками туда же. Возможно, у Любови Петровны и были какие-то соболя, но мы их не видели — в театр она ничего подобного не надевала".



Татьяна Бастаева:
ля того чтобы презентабельно, как полагается приме советского кино, выглядеть на зарубежных кинофестивалях, она брала вечерние платья и манто напрокат, а по возвращении в Москву сдавала обратно.

В знаменитом в те времена Доме моделей на Кузнецком Мосту у Любови Петровны работала подруга — в прошлом художник кино, а впоследствии известный модельер Вера Аралова. Они познакомились и сблизились во время съемок картины «Цирк» — негритенка там сыграл сын Веры Ипполитовны Джеймс Паттерсон. Аралова, как сказали бы сейчас, была стилистом Орловой. Лучше других знала, что актрисе идет, а что нет, и подбирала одежду, подчеркивающую все достоинства Любови Петровны".



Татьяна Бастаева:
"
Вот что у нее действительно было из Парижа — так это духи. Когда Любовь Петровна шла по театру, за ней тянулся шлейф потрясающего — несоветского — запаха. Его можно было различить даже спустя полчаса после появления актрисы, по нему все точно определяли, что Орлова уже в театре".



Татьяна Бастаева:
"
Королевской была и стать Любови Петровны, я никогда не видела ее небрежно одетой, неаккуратно причесанной, без макияжа, ссутулившейся. Всегда, какими бы ни были обстоятельства, Орлова очень ровно держала спину. На гастролях мы жили в соседних номерах, но ни мне, ни кому-то другому из нашей труппы ни разу не пришлось увидеть актрису в халате. Говорят, что и дома к завтраку она выходила из своей спальни при полном параде".



Меха:






(справа - муж Г.Александров, посередине Ч.Чаплин)


(За кого, ну вот за кого они тогда голосовали?!)




И попроще, для дачи цигеечка:





Бонусом - шляпки:









МАРИНА ЛАДЫНИНА



Рогнеда Яценко, подруга:
"У нее были такие наряды! Она делала их на заказ у матери Аджубея - Нины, у которой все кремлевские жены обшивались".


"Марина при мне распорола свою каракулевую шубу, чтобы наделать из нее много воротников: я их потом сдавала в комиссионку".



Воспоминания самой Марины:
"Я предпочла бы, чтобы меня снимал Александров, потому что у него было большое внимание к крупному плану, гриму, прическе. А какая женщина не хотела бы этого? А меня снимали: у меня и волосы не всегда показывали, у меня был платок на голове, у меня была куртка без плечей, сапоги без каблуков".



Лариса Кадочникова (актриса, соседка Ладыниной и Пырьева):
"Сейчас мне кажется, что она одевалась во все светлое — во всяком случае, именно такое, светлое, солнечное впечатление она всегда на нас производила. Хотя, в отличие от остальных актеров, очень редко бывала на улице. Она была настолько популярной, что ей приходилось скрываться".



Лариса Кадочникова:
"По тем временам ЗИС — машина представительского класса! Но принадлежала она киностудии, своего автомобиля у Пырьева не было. В отличие от Герасимова и Макаровой, которые ездили на собственной иностранной — очень красивой! — машине. Правда, я до сих пор не знаю, как она называлась. Ладынина ходила пешком, на служебном ЗИСе, принадлежавшем «Мосфильму», ездила крайне редко - в основном машиной пользовался ее муж".


Меха:



Виктор Мережко:
"Ладынина жила в знаменитой сталинской высотке на Котельнической набережной, в двухкомнатной квартирке, полученной после развода и размена прежней жилплощади. Эта скромная обитель была так непохожа на жилье легендарной кинозвезды - ни анти­кварной мебели, ни предметов искусства".



Марина Сванидзе:
"Я приехала к ней домой, в высотку на Котельнической набережной. Она встретила меня, и я поразилась ее фантастической красоте. Вы даже не можете себе этого представить! Ни о какой старости, дряхлости речи не шло. Передо мной стояла красивая современная женщина. На ней были белые брюки и джинсовая рубашка. На голове — аккуратная укладка. За всю свою жизнь она не сделала ни одной пластической операции. А еще у нее совершенно потрясающие руки: молодые, живые, с длинными пальцами и ярким маникюром. Таких красивых рук я не видела никогда".



Шляпки:




Марину Алексеевну мне посчастливилось видеть "живьем" - в конце 70-х она приезжала в ГДР, в город в котором я жила с родителями,  и с Николаем Крючковым они давали концерт в Доме Офицеров. Я была маленькой девочкой, а она уже была очень пожилая, но пела и скакала по сцене, словно ей не больше 30. Кстати, к нам приезжал и Алексей Маресьев. Мне на галстуке пионерском расписался.





ВАЛЕНТИНА СЕРОВА



Элеонора Езерская:
"Это была особая, советская, роскошь. Элегантные наряды Серовой были совсем не похожи на те, в которых щеголяли в это же время Марлен Дитрих или Грета Гарбо. Но даже самые простые платья на Серовой смотрелись так, будто пошиты специально для нее парижскими кутюрье. Никаких оголенных плеч и глубоких декольте. Английская строгость и лаконичность. А до Симонова актриса вообще одевалась более чем скромно. Одни и те же туфли перекрашивала в тон к платью".



Элеонора Езерская:
"
Равнодушна была Серова и к украшениям. Много лет носила одно старинное кольцо с большим топазом и аметистовые серьги. Однажды подруга сказала ей, что аметист приносит несчастье, и Серова, ни секунды не раздумывая, выбросила серьги в окно".



Дочь Мария Симонова:
«К драгоценностям она была равнодушна, носила на спектаклях, если надо было по роли, а в жизни надевала редко. Помню всегда на ее пальце одно крупное кольцо с топазом. Одевалась она обычно в глухие платья, стесняясь большой груди. С декольте я ее не видела, а строгие платья маме шли. Когда она молча появлялась на сцене в пьесе Симонова «Русский вопрос» и останавливалась в дверном проеме, зал разражался аплодисментами».



Инна Макарова:
"Я не могу оторвать от нее глаз. Мне хочется сказать, что я знаю про нее все. И про ее первого мужа-летчика, сражавшегося в Испании, и про их маленького сына, и про Константина Симонова. Ведь «Хозяйка дома» — это она, и «Жди меня» — тоже она, и «Ты говорила мне «люблю» — она. Я помню наизусть его стихи и ее лицо, которые в моем сознании неотделимы друг от друга. Она вся из них — из этих воплощений и клятв, из его горестных строф, из его немногословной нежности и безъязыкой мужской тоски".



Элеонора Езерская:
"
Серова стала женой, можно сказать, первого поэта страны, и многое в ее жизни изменилось. Снова появилась роскошная огромная квартира на Горького, где гостиная была 60 метров. Роскошная дача в Переделкино, где для нее специально сделали бассейн, две домработницы. Серебристый трофейный «Виллис», который с шиком водила она сама. Антикварная мебель, картины Фалька, Филонова на стенах и совершенно потрясающие роскошные туалеты".



Римма Маркова:
"Какая это была женщина! Представьте себе: послевоенная Москва, лето, жара жуткая стоит. Из театра в шикарном сиреневом платье выпархивает Валя с букетом цветов и садится в открытую машину".



Римма Маркова:
"На каждой лестничной клетке он подходил к лифту, открывал дверь, тот останавливался, и Симонов говорил: «Валя, скажи, что любишь меня». Серова отвечала: «Ни-ког-да!» Лифт проезжал ещё один этаж, Симонов снова подходил к двери: «Ну скажи, что любишь». А Валентина Васильевна стояла на своём: «Ни за что!» Вошли в их огромную, в пол-этажа наверное, квартиру. Валя эффектно так туфли с ног сбросила и упала на диван. Она когда выпивала, у неё становились алыми уши. И вот сидит красавица блондинка, ушки алые, глаза горят. А Симонов смочил салфетку холодной водой, нежно положил ей на лицо. И начал читать стихи...»




Римма Маркова:
"Помню, пьяная Валя открывает мне дверь и говорит: «Познакомься, Римма, это Сюся. Моя последняя любовь». На ней был синий спортивный костюм, нос, который и так был большим, от худобы стал ещё больше. Ничего похожего на прежнюю Серову. Её и на улице уже не узнавали. Страшный конец...»








ТАТЬЯНА ОКУНЕВСКАЯ



Дочь Инга:
"Обожала модную одежду, правда, в то время в магазинах мало что удавалось купить. К маме специально приезжала модистка из Литвы, полька, обладающая хорошим вкусом. Они вместе придумывали наряды. Особенно мама любила свое шифоновое платье, отделанное соболями. Ее аккуратно развешанные наряды хранились в огромном шкафу. А вот меня мама не баловала. Несколько лет я ходила в одних сапожках. В конце концов, упросила маму, и незадолго до своего ареста она поехала со мной в литфонд, в мастерскую, где специально на меня пошили платьице и подобрали туфельки.

Когда маму забрали, я еще несколько лет донашивала ее платья. Кстати, у нее не было дорогих украшений, предпочитала красивую бижутерию. Покупала ее сама. Будучи независимой женщиной, не любила принимать дорогие подарки. Борис Горбатов (муж) знал об этом и предоставил жене право выбирать себе украшения самой. Она получала гонорары за съемки в картинах и тратила их на себя".





Воспоминания самой Окуневской:  

"Для концерта в Белграде я выбрала два лучших туалета, созданных пани Еньджей, — для первого отделения изумрудно-блеклое платье, сшитое как римская туника, с цветами из искусственных бриллиантов, а второе — платье из мягкой тафты, нежно-серое с еле видными размытыми разводами оранжевого, голубого и зеленого цвета, сшитое как смокинг, с широкой юбкой и с рукавами из собольего меха (на фото выше, как я понимаю). Какая радость быть хорошо одетой и ничего не стыдиться, правда, туфель хороших у меня все-таки еще нет, но их не видно из-под длинных платьев".




Воспоминания самой Окуневской:

"Я в лучших своих платьях, наконец-то сшитых для меня. Интересна история с моей портнихой: когда я ехала из Паневежиса от Тети и Дяди опять через Вильнюс, в кафе ко мне подошла женщина, некрасивая, немолодая, очень худая, неуловимая печать какого-то наркотика — бесцветность лица, но элегантная, воспитанная, и сказала, что она лучшая портниха Прибалтики, но теперь без крова, без денег и не могла бы я ее взять с собой, а она превратит меня в красавицу.

Все оказалось правдой: она первоклассная мастерица и с таким вкусом, что ей могла бы позавидовать любая европейская модельерша с мировым именем. Что с ней было при немцах, не рассказывает, а теперь хочет «всеми фибрами души встать на ноги». Она литовская полька и очаровательно и смешно говорит по-русски. Жила у нас долго, и счастье, что Борис днем дома не бывает, они бы вместе так курили, что наш дом в виде облака улетел бы в небо. Только пани Еньджа курит дивно пахнущие сигареты, которые благодаря спекулянтам появились у нас после войны, а Борис свой «Казбек» с невыносимым запахом немытых ног".



Дочь Инга:

"Мама считала, что мода - это плохо, теряешь индивидуальность. Моде не следовала. У нее был свой стиль, она очень красиво одевалась. К ней приезжала полячка-портниха и шила ей роскошные туалеты. Но даже тогда мама шила вызывающе эпатажные туалеты. У нее, например, было платье с вырезом на животе (на фото выше). Одевалась она роскошно: парча легкая, отделанная соболиным мехом, много других изысканных одеяний... И когда она была уже небогатой, все равно одевалась очень изысканно".

На фото - во время поездки в Югославию.

Воспоминания самой Окуневской:

"Через весь зал прямо ко мне идет Тито. Зал замер, перед ним расступаются, он обнял меня, и мы поплыли в вальсе, я в своем, цвета крови, панбархатном платье, он в мундире с золотом, пожираемые тысячью глаз. Я не могла себе представить, что маршал может так блистательно танцевать, как танцевал Папа, как танцевали царские офицеры.
Никто больше танцевать не вышел.
— Ну наконец-то я держу вас в своих объятиях! Я думал, что никогда не дождусь вас, даже моя разведка не могла выяснить, где вы. Я нарочно устроил этот прием и волновался, свободны ли вы, завтра у вас «Сирано», я могу прийти на спектакль?"




Воспоминания самой Окуневской:
"И еще у меня роман. Я никогда не видела, чтобы человек был так влюблен. Он не ест и смотрит, как я ем. Он стирает мои носочки, в которых я снимаюсь, и оставляет записку в моем номере: «Ваши носочки сохнут на батарее центрального отопления, а я сохну у себя в номере».




Воспоминания самой Окуневской:
"Какая дивная страна Австралия… у них шьют такие теплые… такие красивые шубки… из цигейки… лежу в этой шубке, не раздеваясь… она ярко-голубая… очень красивая… даже в Москве на нее засматривались"



Дочь Инга (о возвращении матери из заключения):
"Мы с мужем были на курорте, и вдруг приходит срочная телеграмма от родителей супруга: «Татьяна Окуневская возвращается, приезжайте». На следующий день мы уже были в Москве. Меня поразило, что мама не сильно изменилась в течение последних лет. Правда, очень похудела, но это ей удивительно шло. Надо признать, в то время, когда ее арестовывали, она была полновата. Из лагеря мама вернулась худенькой, даже помолодевшей, но с совершенно больным сердцем. Здоровье ее было, безусловно, подорвано. Хотя когда я приехала к ней в лагерь, поразилась, насколько замечательно она выглядела"


ПС. Татьяна Окуневская провела в лагерях 6 лет. Когда ее посадили, ей было 38, вышла в 44 года.

Tags: кино, мода
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments