agritura (agritura) wrote,
agritura
agritura

Зодчие (4)




Часть 1
Часть 2
Часть 3

IV

Зоя тем временем уже заскучала одна в комнате, где ее оставили. Она рада бы была поболтать со служанкой, но та убежала сразу, как только привела ее сюда, и с тех пор не появлялась.  Наблюдение за монашками и за мускулистыми рабочими, мостящими площадь, ей вскоре надоело, и она принялась рассматривать зал, в котором оказалась. Это было  что-то вроде кабинета или библиотеки. Зою поразило богатство резной мебели, дорогие мягкие ковры, изукрашенные сундуки и лари с наборными узорами,  поверх которых были наброшены златотканые покрывала. Стены и потолок украшали  живописные орнаменты и чудесные полотна, изображающие библейские сюжеты, столь яркие и сочные, что, казалось, краски еще не высохли на них. На специальном столе с мощными ножками красовался переносной алтарь-триптих нюренбергской работы. Ничего более прекрасного Зоя не видела, а уж сколько серебра и позолоты ушло на изготовление этой драгоценной вещи, сложно было даже представить. Все это не шло ни в какое сравнение с довольно скромным убранством дома, в котором жила сама Зоя. Конечно, щедрость отца Виссариона и самого папы Зоя ценила, но как же ей наскучило сидеть в четырех стенах под надзором старой карги Франчески и учителей, как хотелось ей жить в неге и роскоши, как подобает девушке ее происхождения! Как приятно, наверное, каждый день выбирать новое платье и богатые уборы, окружать себя вот такими изящными вещицами и драгоценными безделушками, любоваться прекрасными картинами и изваяниями, есть изысканные яства и запивать их ароматными винами. Правда, здесь, под защитой всемогущего Рима, Зоя чествовала себя в полной безопасности, а ведь так было не всегда.

Она плохо помнила редкие отрадные дни своего детства, когда семья ее пребывала бы в спокойствии и благоденствии. Зоя не могла сказать с уверенностью, что такие дни были вообще. Память ее рисовала смутные картины раннего отрочества – прекрасная Мистра (1) с древними храмами под красной черепицей, дивной красоты холмы, поросшие кипарисами и можжевельником, и грозным великаном над ними – Тейгет(2), к склону которого доверчиво прильнули крепостные стены. Запах оливкового масла и меда, цветущий миндаль, залитые солнцем зеленые долины, черные козы, пасущиеся у стен  - все это было похоже на сон; и Зоя не могла сказать с определенностью, приснилось ли ей это, или было на самом деле. Зато она прекрасно помнила, какой ужас отражался на лицах ее родителей при одном только упоминании о  турках, в каком страхе постоянно жил город. Земли ее отца, окруженные со всех сторон захваченными владениями ненавистных оттоманов, всегда, сколько себя помнила Зоя, находились под угрозой захвата враждебными соседями. Почти ежедневно к городским воротам тянулись повозки горожан, покидающих обжитые места и бегущих куда глаза глядят в поисках спокойствия. Казна деспота Мореи всегда была пуста, дворец его, когда-то роскошный и поражающий воображение красотой и богатством, ветшал и на глазах приходил в запустение. Дети Фомы Палеолога и его супруга Екатерина носили одежды скромные настолько, что их с трудом можно было отличить от простых крестьян, крестьянская же пища ежедневно утоляла их голод. Отчетливо она помнила тот день, когда из Константинополя пришла весть о том, что священного города больше нет, его заполонили варварские полчища, храмы осквернены, а император, родной брат ее отца, Константин Палеолог, убит вместе с другими защитниками города. Она была совсем маленькой, но ей отчетливо врезалось в память, как беспомощно заплакал отец, человек обычно мужественный и суровый, как чужим страшным голосом завыла мать, как забегали по комнатам обезумевшие слуги; и Зоя поняла тогда скорее незрелой своей интуицией, чем разумом, что прежний ее мир, пусть опасный и несовершенный, но в котором все-таки было место крупицам надежды, мир ее странного и неласкового детства, отныне погиб навсегда.

Вскоре после того, как Фома и его семья получили ужасную весть, в забытую богом Мистру пришел обоз с беженцами, успевшими покинуть Константинополь. Увы, среди несчастных не было родственников и знакомых Палеологов, однако к дому их беглые монахи подвезли несколько телег, на которых были свалены, как овощи на рынке, потемневшие пыльные книги – все, что осталось от библиотеки Византийских императоров. Монахи рассказали, что это то немногое, что удалось спасти, остальное погибло при пожаре в черный день турецкого вторжения.

Убежищем для беглецов Мистра послужила недолго.

Когда то ужасное и неотвратимое, чего ежеминутно ждали жители благословенного города под холмом, все-таки произошло, и войска  султана Мехмеда вторглись в Морею, никто не удивился и даже не особенно испугался. Все так долго ждали этого, так утомились от постоянного предчувствия беды, что восприняли приход захватчиков с некоторым даже облегчением. Ведь все давно уже было кончено, в тот день, когда пал Константинополь. Семья Палеологов решила собрать свои тощие пожитки и книги и бежать из Мистры на Корфу, не желая разделить судьбу еще одного несчастного брата Фомы, Дмитрия, все-таки попавшего в турецкий плен.

На Корфу началась совсем другая жизнь.

Остров принадлежал Венецианской республике. Большую часть жителей составляли венецианцы, ищущие здесь счастья в торговле, и их семьи. Прекрасный город, словно пропитанный солнечным светом и запахом моря, живописной подковой обнимал бухту.
_____________________________________________________________________________________

 

(1)   Мистра – столица Мореи

(2)   Тейгет – холм высотой 600 метров, к которму примыкает Мистра

 
У причалов в шумном порту всегда стояло множество кораблей с иноземными купцами в дивных одеждах, в бесчисленных лавочках до хрипоты спорили с покупателями торговцы, рынки поражали своим разноцветьем, суетой, гомоном и опьяняющими запахами. Аромат спелых фруктов, специй, трав, благовоний, растительных масел мешался со смрадом нечистот, рыбы и гниющих водорослей. Даже ночью на улицах было полно народу. Были здесь и монастыри, и множество храмов, но люди божьи мало влияли на суматошную жизнь мирян. Корфу, как и другие греческие острова, постоянно находился под угрозой турецкого вторжения, однако в отличие от жителей родной Мистры, венецианцы не ждали с покорностью прихода врага, они строили толстые крепостные стены, и стройка эта продолжалась уже более ста лет.  Бесшабашная самоуверенность островитян быстро передавалась и приезжим; они ошалело осматривались первые несколько дней пребывания на шумном острове, а после безоглядно погружались в его суматошную и веселую жизнь. Да и вовсе не стремились воевать жители Корфу– отцы города хитростью, увертками, обещаниями как-то умудрялись договориться с турками и даже вели с ними торговлю.

Здесь впервые в своей жизни Зоя увидела многие вещи, которых ранее ей видеть не приходилось: море, корабли, толпы людей, женщин с чудными светлыми волосами и алыми губами, синекожих африканцев, больших плоских рыбин, которых выуживали иногда из зеленых вод рыбаки, а один раз она видела слона, которого привезли на корабле из Индии. Даже турок она видела на рынке, и они показались ей совсем не страшными: смуглые крикливые люди в смешных шапках и халатах, торгуются до посинения, ничем не уступая в этом венецианцам.

Все это было так чудесно и невероятно! Здесь царила такая мирная суета, словно праздник, продолжающийся круглый год. Местные жители так любили болтать и смеяться, а главное, на Корфу, похоже, никто не чувствовал страха, к которому привыкла дочь морейского деспота. Юноши кричали вслед рано взрослеющей Зое волнующие дерзости, женщины свободно ходили по улицам без провожатых, у здешних стариков осанка была горделивой, как у епископа, а взор исполнен достоинства. Бедняки во время празднеств весело выплясывали на площадях вместе с богачами, монахи носили широкополые шляпы и ругались на базарах с торговками.

В отличие от Зои, родители ее были удручены. Поначалу им приходилось пользоваться гостеприимством более удачливых земляков, переезжая из дома в дом, как жалкие побирушки. Наконец, продав некоторые украшения матери, они наняли небольшой двухэтажный дом в квартале, где селились беженцы из Византии. Комната Зои была узкая и полутемная, больше похожая на шкаф, но все-таки это была своя, отдельная комната.

Отец, потерявший свои земли и титул, ни разу не улыбнулся со дня прибытия на остров. Он стал часто спорить с матерью; родители до полуночи строили безнадежные планы, переругиваясь и укоряя один другого. Наконец, Фома объявил, что он едет в Рим искать защиты у папы.

Ах, как плакала в этот день Екатерина Палеолог! Казалось, все слезы мира излились в тот день из ее помутневших глаз, а в месте со слезами излились остатки ее молодости и жизнелюбия. Конечно, он обещал вернуться за ними, как только уладит все в Ватикане, конечно, он не рассчитывал расставаться надолго, конечно, в Риме его примут, как наследника императоров, и они, наконец, заживут достойно; и уж конечно, плакать тут совершенно ни к чему… Но отчего же в груди у Екатерины так тоскливо воет костлявая собака?...

Прощаясь с близкими, Фома взял клятву с жены и детей, что они сберегут  сундуки с драгоценными книгами, какую бы нужду им не приходилось испытывать. Можно лишиться бережно хранимых золоченных деспотских риз, ожерелий Екатерины, остатков серебряной посуды, но книги они обязаны сохранить!  И он оставил семью, сев на один из кораблей, отправляющийся на материк, прихватил с собой раку с головой святого Андрея и несколько древних книг и покинул остров чтобы больше никогда не вернуться.

Екатерина стала главой семьи. Теперь Палеологи жили в нужде еще более жестокой, чем довелось им испытать на родине. Спасали их небольшие суммы денег, которые иногда присылали генуэзские родственники матери, когда эти деньги заканчивались, им впору было просить милостыню; а как выживали немногочисленные оставшиеся слуги, уму непостижимо. Иногда обед деспины и ее детей составляла горсть олив и пресная лепешка, нередка Зоя ложилась спать голодной. Мать, ранее говорливая гордая женщина, красавица с копной черных волос, а теперь совсем седая и пожелтевшая, замкнулась в себе, проводя большую часть времени в уединении и молитвах. Екатерина и ранее не особенно жаловала дочь, ее любимцами всегда были младшие сыновья Андрей и Мануил, а теперь она почти не разговаривала с Зоей и даже не смотрела в ее сторону. Лишь иногда девочка ловила на себе ее разочарованный взгляд – матери явно не нравилось, что Зоя не унаследовала ее стройности и грации. Екатерина втайне надеялась, что ее дочь-увалень вытянется и постройнеет, когда превратиться в девушку, однако этого, похоже, не предвиделось: не смотря на лишения, Зоя оставалась полной и неповоротливой.

Зато теперь Зоя была предоставлена сама себе. В сопровождении немой служанки, старой, как храм Святой Софии, она целыми днями гуляла по улицам города. Иногда они доходила до самого края берега-подковы, туда, где заканчивались пристани. Они шли, минуя большие корабли, проходя мимо судов поменьше, наконец позади оставались и совсем маленькие и неказистые. Мостовая заканчивалась, переходя в каменистый берег, здесь к камням были привязаны облепленные чешуей рыбацкие лодки; сам апостол Андрей, наверное, рыбачил именно на такой. Тут начинался поселок греческих рыбаков. Пожилая гречанка, чинившая сети возле глиняной лачуги, увидев Зою в первый раз, обратилась к ней на ломанном венецианском, а когда девочка ответила ей на греческом, старуха просияла и побежала в дом.. Она вынесла лепешку, кусок сыра и кувшин молока. С тех пор Зоя, каждый раз, осилив долгий путь к поселку, получала то же нехитрое угощение от Анны, - так оказалось, звали старуху.

А еще Зоя любила бродить по рынку, где она наблюдала за торговками, ругающимися, казалось, со всем белым светом – с покупателями, с монахами, с купцами, которые приносили им товар, но наиболее яростно ругались они друг с другом. Правда, несмотря на воинственный нрав, эти крикливые матроны иногда угощали пухлую девушку-подростка примятыми фруктами. Если порт был сердцем города, то рынок был его душой. На рыночной площади зачитывали указы глашатаи магистрата, проповедовали нищие монахи, выступали бродячие артисты. Нередко здесь наскоро сколачивали эшафот, и тогда весь город сбегался посмотреть, как вешают вора.

Но больше всего Зое нравилось ходить в аптеки. Их было немало на острове, в двух кварталах от рыночной площади была целая улочка аптекарей. Здесь кроме мазей, притирок, зелий и вонючих снадобий продавали сладости и румяна. Зоя с вожделением смотрела на разноцветные турецкие конфеты, горы засахаренных орехов и комки спекшейся карамели – в аптеке угощения не дождешься, заветные сласти стоят дорого. Зоя приходила просто полюбоваться ими, усладись хотя бы взор свой, если нельзя насытить желудок. Как же хотелось ей верить, что придет время, и она будет есть самые вкусные сладости беспрепятственно и досыта!

Не менее конфет ее интересовали и другие диковинные аптечные товары: румяна всех оттенков, белила, помады в крошечных баночках, благовония и флакончики с духами. Нечего было и думать, чтобы хотя бы мазнуть помадой по губам – завидев краску на ее лице, мать мигом бы отвесила ей звонкую оплеуху. А ведь местные красавицы щедро белят лицо и красят губы. Ах, заполучить бы Зое хоть маленькую баночку румян, тогда она будет хоть немного похожа на этих прелестниц!

А вести от отца приходили редко. Мать еще более осунулась, голова ее стала совсем белой. Она была не стара летами, но каждый прожитый день словно уносил год ее жизни. Желтоватый оттенок ее кожи, свойственный многим пожилым гречанкам, вдруг стал проявляться все более явственно. В один из дней стало заметно, что и белки ее некогда прекрасных глаз стали желтыми, как лимон. Тающая на глазах Екатерина наотрез отказывалась звать лекаря, лишь приказала кухарке ежедневно варить себе похлебку из самых простых овощей и трав. Это тощее варево для нее перетирали в ступе, несколько ложек этой кашицы бывшая деспина заставляла себе съедать без соли и масла на завтрак и обед. На этой сиротской пище несчастная продержалась еще несколько месяцев. Софье было 16 лет, когда мать перестала вставать с кровати. Она лежала, вытянувшись, как струна, на своей постели и прикрыв веки, и только судорога боли, искажавшая иногда ее желтое лицо, показывала окружающим, какие страдания приносит ей недуг, неумолимо пожирающий ее нутро. Зоя с ужасом ждала кончины матери – ведь она сама была слишком юна, чтобы вести хозяйство и присматривать за братьями, однако скорбный день настал неотвратимо. Екатерина умерла в конце зимы, в сезон дождей.

Не успела Зоя опомниться после похорон, и окончательно прийти в отчаяние, как из Рима прибыл гонец от отца - Фома вызывал детей к себе. Девушка последний раз прошлась по улицам города и заглянула к старой рыбачке Анне,  чтобы попрощаться. Они обнялись; Зоя не плакала, когда умерла мать, а в объятиях старухи, пропахшей рыбой, вдруг разрыдалась. Она была уверенна, что больше никогда не вернется на веселый остров Корфу. Когда пришел день отъезда, Зоя с братьями и несколькими слугами упаковала вещи и книги в сундуки, их посадили на корабль, и девушка отправилась в очередное свое путешествие, которых в ее жизни еще будет немало.

В Риме детей ждал еще один удар – отец был при смерти. Когда Зою и братьев привели к нему, они даже не смогли попрощаться с Фомой – тот был в беспамятстве. Родитель умер через три дня после прибытия Зои в Рим.

Она не ощутила своего сиротства. Юная девушка привыкла к потерям и лишениям, а нежной родительской любви Зоя не чувствовала никогда. Однако смерть отца дала ей почувствовать в полной мере, что теперь она окончательно оторвана от своего прежнего мира. Не было теперь у нее не семьи, не средств, не родины.  И самым главным, чего теперь лишилась Зоя, тем главным, что ранее освещало ее жизнь и звало вперед, была надежда. Рассчитывать ей теперь было не на кого и не на что, поэтому она долго не могла поверить в свою удачу, когда ее взял под свою защиту кардинал Виссарион Никейский. Он хлопотал за детей Фомы Палеолога перед самим папой, Ватикан выделил немалые средства на содержание сирот, им сняли небольшой дом неподалеку от резиденции Виссариона и приставили учителей и слуг. Зою даже представили лично папе Пию.

Однако радоваться ей пришлось недолго, она поняла, что ее новая жизнь, теперь вполне теплая и сытая, немногим отличается от жизни в темнице. Ее практически не выпускали из дома, с утра учителя штудировали с ней латынь и Закон Божий, сам Виссарион нередко занимался с ней. На родном греческом языке ее заставляли читать скучные назидательные книги о житиях святых и героев античности. Зоя, равнодушная к наукам, быстро теряла интерес к тексту, становилась невнимательной, делала ошибки, чем вызывала гнев покровителя. А ведь многие девушки в ее возрасте уже выходили замуж и имели детей, а ее заставляют проводить день за днем над пыльными книгами. Как же это было нелегко после вольной жизни на Корфу! И как тягостно ежедневно выслушивать напоминания о том, что всем она обязана святой Римской церкви, что от нее ждут, что она отдаст когда-нибудь этот долг сторицей и прочая, и прочая… К счастью, кардинал практически все время был в разъездах, путешествуя по соседним землям и пытаясь собрать войско для похода на турок. Зоя знала, что должна быть благодарна Виссариону за его участие, но она робела его и старалась избегать. Изредка ее выпускали в город за сладостями в компании со злобной грымзой Франческой, старой монахиней, приставленной надзирать за ней. Старая ведьма шипела на девушку, как ядовитая гадюка, рылась в ее вещах и доносила каждый шаг кардиналу.

Изредка Зоя могла пройтись по лавкам, но покупать ей почти ничего не разрешалось. Она могла провести жадной рукой по отрезу шелестящего шелка, поиграть бусинами жемчужного ожерелья, с вожделением вдохнуть аромат флорентийских духов, но иметь все это ей возбранялось. Иногда ей удавалось сунуть несколько монет горничной и послать ее в аптеку за белилами или в лавку за куском тесьмы, таким образом у нее даже скопился внушительный набор приятных женских мелочей – недорогие бусики, пара брошей, флакончик дешёвых духов, и главные сокровища: румяна, белила, помада и сурьма на миндальном масле. Зоя достигла высокого искусства в умении прятать свой маленький арсенал от вездесущей Франчески. Иногда она немного подкрашивалась украдкой, совсем чуть-чуть, чтобы не было заметно. Подслеповатая монахиня не замечала этого, зато всегда обнаруживал краску на Зоином лице грозный Виссарион, после чего долго и сердито читал ей нравоучения.

Сегодня она даже не пыталась набелиться, из всех украшений на ней были только маленькие жемчужные серьги, которые ей подарил кардинал на 18-летие и тоненькая золотая цепочка на шее.

Зоя пребывала в удрученном настроении. Скорее всего, визит к папе объяснялся необходимостью как-то определить ее дальнейшую судьбу. Возможно, ей нашли жениха. Ей было почти все равно, кто мог к ней посвататься, лишь бы выбраться от душной опеки папы и кардинала, хуже будет, если ей опять придется пережить унижение после отказа очередного претендента на ее руку. Еще хуже, об этом Зоя боялась даже думать, что ее отправят в монастырь, как ее старшую сестру, вдову сербского деспота Елену, теперь Зоей почти забытую.

Наконец за ней пришли. Все та же симпатичная служанка провела ее длинными коридорами в уютный внутренний дворик, где ее ждали кардинал и Павел Второй. Зоя несмело прошла к креслу папы и поклонилась. Далее она остановилась в нерешительности, теребя цепочку на шее. От волнения у нее всегда выступали некрасивые розовые пятна на шее, она знала это и беспомощно пыталась прикрыть их, рука бессознательно тянулась к цепочке.

Зоя поцеловала руку понтифика, Павел милостиво кивнул. Он смерил взглядом Зою с плохо скрываемым разочарованием. Он, тонкий ценитель девичьих прелестей, сразу отметил, что ноги у воспитанницы Виссариона толсты и коротки несоразмерно туловищу, бедра слишком широки, мягкое облегающее платье-блио из хорошего лилового сукна ее не красит,  а лишь подчеркивает неприятные складки на боках. Лишенная возможности много гулять, как прежде, отводящая душу в изобильной пище и сладостях, Зоя еще больше поправилась за последние несколько лет. Правда, полная грудь и длинная крепкая шея выглядят вполне привлекательно, а волосы, густые и темные, уложенные в замысловатую прическу, можно было бы назвать красивыми, не будь они так черны – папа находил привычку римлянок осветлять волосы очень милой, локоны многих горожанок благодаря некоторым ухищрениям становились медово-белокурыми, что очень нравилось понтифику; гриву цвета вороньего крыла он считал вульгарной. Ах, грехи наши!

Папа не мог знать, что в  этом вопросе Зоя была вполне с ним союзна. Как-то она даже пыталась осветлить волосы, разузнав, как это делают римлянки. Она промучилась полдня, намазав их смесью козьего жира и древесной золы и усевшись на открытом солнце. Зоя провела много времени в таком положении,  так, что чуть не лишилась чувств от жары, но цвет ее волос остался прежним, угольно-черным, только кожа ее головы после неудачной попытки отвратительно зудела несколько дней.

Папа продолжал рассматривать девицу. Маленькие ладони с аккуратными ногтями, надо сказать, неожиданно красивы для такой тяжеловесной особы. Лицо Зои ему совсем не нравилось. Черные маслянистые глаза ее велики, но посажены довольно близко, взгляд тяжелый; впрочем, глаза скорее хороши, чем нет. Хорош и страстный мясистый рот – конечно, знатной даме, тонкой и грациозной, такие грешные уста иметь не пристало, но все же понтифику доставляло смутное удовольствие смотреть на эти алые четко очерченные губы. Было бы неплохо, если бы воспитанница кардинала пользовалась белилами, совсем немного – оливковый оттенок ее кожи нельзя было назвать благородным. Подбородок тяжеловат, брови слишком густы, нос откровенно длинный и немного загнут крючком – нет, определенно волоокие римлянки, востроглазые флорентийки и изящные венецианки, прелестные землячки понтифика, ему нравились намного больше, чем эта неповоротливая девица с сумрачным взглядом. А сильнее всего на лице Зои бросилось в глаза папе то, что он ненавидел до дрожи  - усики! Предательские черные усики, тоненькие, но все-таки хорошо заметные. Папа даже поежился от отвращения и быстро отвел взгляд. Шея Зои покрылась пятнами практически полностью, пятна выступили и на висках – она догадалась, какое впечатление произвел на папу ее вид.

- Готова ли ты поменять свою жизнь дитя мое? – спросил понтифик, ласково улыбаясь, чтобы сгладить возникшую неловкость. Девушка испуганно молчала: неужели монастырь?

- Готова ли ты отдать дань священной церкви в благодарность за многие хлопоты и участие? Готова ли покинуть отчий дом, чтобы послужить доброму делу укрепления папского престола и процветания Рима?

Зоя уже давно покинула отчий дом, но новые скитания пугали ее.

- Куда я должна ехать, святой отец? – встревожено спросила она.

- В Московию.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

 

Tags: разное, роман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments