agritura (agritura) wrote,
agritura
agritura

Зодчие (8)

Начало романа ЗДЕСЬ

Жан-Баттиста нетерпеливо погонял возницу – скорее, скорее, пока совсем не распогодилось да снег не начал таять; развезет тогда грязищу на дорогах, и не поспеть ему в срок в родную Италию. Снега вокруг, куда взора хватает, да март уж теплом дышит. Не жаром, да и не теплом вовсе, пока только дух один, едва уловимый дух весенний щекочет ноздри фрязину, но от духа этого хочется насвистывать веселую песенку и щипать за щечки дочек хозяев постоялых дворов, встречающихся по дороге.

Скорее, скорее, прочь от снега и морозов, от тяжелых нелепых одеяний, от сердитых недоверчивых московитов, равнодушных к красоте и таких грубых в обращении! Уж давно был бы он на полпути в Рим, да задержал князь его выезд – все никак не мог сговориться с митрополитом о своей предстоящей женитьбе. Вздорный старик, зловредный и буйный, как многие русские, заупрямился насмерть и все никак не хотел давать свое благословение. И кому?! Самому Великому князю! Дерзкий поп смел равнять свою жалкую власть с властью всемогущего Папы – ведь только Папе дозволено быть рукой Всевышнего и вершить судьбами великих. Ах, никогда он, Жан-Баттиста дела Вольпе, любимец судьбы и любитель жизни, не поймет этот странный темный народ! Конечно, пятнадцать лет живя на Руси, ему пришлось для виду принять православие (прости, Мадонна!), ведь без этого ему никогда бы не удалось добиться положения при дворе князя, однако в душе Вольпе насмехался над дикими языческими обрядами схизматиков, над их косматыми бородами и полуграмотными неопрятными попами. Однако, не доказав приверженность схизме, никогда не станешь на Руси своим. Ведь и Зою Палеолог митрополит Филипп воспринял с яростной враждебностью, не без оснований подозревая, что она - тайная католичка, вопреки утверждениям папских легатов.

Скорее, скорее! Когда Жан-Баттиста приедет в Рим, уже будут цвести персики. По улицам там гуляют красивые люди в легких нарядах ярких расцветок, его встретят улыбки изящных девушек с влекущее приоткрытыми бюстами, с очаровательными украшениями и прическами. Не то, что пугливые русские девицы, обряженные в уродливые бесформенные платья, под которыми невозможно угадать ни грации, ни форм. Да, среди этих девиц немало довольно милых; приятен их румянец и белизна кожи, хороши светлые глаза и русые косы, но нет в них ни страсти, ни игривости, чего в избытке у прекрасных землячек Вольпе. Как же давно он не был на родине… Для Жана-Баттисты привычным стал и чужой язык, и незамысловатая пища (временами весьма сытная, надо сказать), привык он и к мерзкой погоде, и к жестокости нравов, и к обескураживающей прямоте и грубости, и к тяжелым шубам, но иногда он готов был отдать палец правой руки за глоток доброго красного вина и за клочок ясного синего неба родной Виченцы. Как было бы прекрасно, если бы удалось хотя бы на полдня заскочить в Виченцу, решив все свои дела в Риме и Венеции, чтобы хоть одним глазком глянуть на серебристую Баккилионе, в том месте, где в нее впадает шумный приток, и погладить ладонью шершавую стену храма Богоматери. Интересно, кто из давних знакомых остался в городе? Узнали бы его сейчас? Жан-Баттиста криво ухмыльнулся: наверное, лучше бы не все узнали – юношей, он покидал родной город спешно, оставляя кредиторам их неоплаченные векселя. Отпрыск благородного, но не самого богатого семейства, он с юности дерзал затевать рискованные предприятия и не боялся авантюр, если цель стоила того. Не всегда получалось так, как задумывалось, иногда приходилось спешно уносить ноги. Так он и поступил и тогда, сбежав из Виченцы. Уж сейчас-то платить он точно не собирался, хоть ныне он считается человеком отнюдь не бедным. Может, стоит и отказаться от приятной мечты о стенах и площадях родного города.

Сильный порыв ветра с силой ударил в лицо Жана-Баттисты, накрытого меховой полостью по самые глаза. Фрязин зажмурился, у него перехватило дыхание. Проклятые русские холода! Тело его уже пообвыкло за долгие годы жизни на Руси, кожа, некогда нежная, оливково-смуглая, стала бледной и толстой, как у московита, а вот утонченная душа его к морозам и адским ветрам не привыкнет никогда. Как не привыкнет никак он, ловкий и предприимчивый Жан-Баттиста дела Вольпе, к завихрениям непостоянного нрава русского князя Ивана. Долгая близость к татарам самым причудливым образом повлияла на характер московитов. Господь свидетель - Жану-Баттисте легче было найти общий язык с ордынцами, чем с московитами. Природная угрюмость и запальчивость русинов переплелась с восточным вероломством и уклончивостью, чувствительность и даже слезливость – с неимоверной жестокостью, буйная невоздержанность на пирах причудливо перемежалась с почти монашеской аскезой длительных постов. Все эти черты русского нрава сплелись, как головы гидры, каждая из которых могла представлять собой опасность, и еще более опасной была в совокупности с другими; и все они в полной мере были присущи московскому князю.

Властитель московитов может быть внимательным и учтивым, как монахиня, может быть вкрадчивым и даже льстивым, но иногда вдруг из-за безделицы взрывается таким необузданным гневом, что хочется пасть на пол и заползти в самую узкую щель. И никак невозможно просчитать, когда и из-за чего возникают эти редкие, но ужасные вспышки. Вольпе тянуло к княжескому двору, он жаждал внимания и общения князя, но, в тоже время, как же он боялся его! И боялся-то не зря. Уже много лет он лил пушки для князя и чеканил для него монеты - много, много монет… Так много, что невозможно приметить, что некоторые из них получались чуть полегче иных, и чуть потемнее. Такое бывает, брак неизбежен в каждом ремесле, за всем ведь не уследишь. И не уследишь за тем, сколько таких легких монет выходит с литейного двора, управляемого Вольпе, в больших мешках, смешанными с другими. И уж, наверное, никому не дано уследить, что в последние годы их становится все больше. Вольпе корёжило от страха быть раскрытым, он просыпался по ночам с криками, в холодном поту, но остановиться он, страстная душа, уже не мог. От этого постоянного страха речь его, и без того спешная, в присутствии князя ускорялась еще более, глаза беспокойно перебегали с предмета на предмет, а руки вертелись, как лопасти ветряных мельниц. Жан-Баттиста словно хотел заговорить князя, заморочить его и завлечь, чтобы увести его мысли подальше от своего хлопотного ремесла. От этого черствые московиты посмеивались над его шумной манерой изъясняться, как посмеивались они над его романским выговором. Пусть смеются, лишь бы не лезли в его дела!

Интересно, покажут ли ему гречанку Зою, удастся ли с ней поговорить? Вольпе испытывал любопытство и нетерпение не менее, чем сам жених. Князь наказал, чтобы непременно Жан-Батиста вытребовал девицу к себе с тем, чтобы хотя бы бегло осмотреть ее – не крива ли, не увечна, не пытаются ли купцу всучить порченный товар? Перемолвиться неплохо бы было парой слов – нет ли признаков слабоумия или бесноватости? Монетчику, однако, со всей его нечеловеческой наблюдательностью, показалось, что внешность и ум будущей княгини интересует князя в последнюю очередь: лишь бы какое-нибудь откровенное уродство не опозорило его высокого положения, лишь бы квелость или физическая ущербность не помешали девице в будущем стать матерью княжеских детей. В конце концов, Баттиста не лекарь, придирчивый осмотр он делать не будет. Впрочем, Вольпе ни когда не замечал в князе повышенного внимания к женскому полу. При дворе обязательно судачили бы о княжеских интрижках, если бы они имели место, но нет, ничего такого. Да и не так уж часто князь бывал на Москве, беспрерывно воюя с дальними и ближними соседями, а в походы московиты девиц с собой не таскают. Холодные люди с ледяной водой вместо крови!

Хлопотное это дело – выбирать жену для великого князя, но прибыльное, если верно к этому подойти. Сердце посла трепетало от восторга и предвкушений. Сопливый юнец из Виченцы, зайцем удирающий от кредиторов, знаешь ли ты, каким важным человеком стал монетчик Жан-Баттиста дела Вольпе? Имеешь ли ты представление, судьбы каких государств и скольких правителей зависят сейчас от его миссии? У простака от такого голова пошла бы кругом, но Жан-Баттиста себя простаком не считал. Простак ехал бы просить руки греческой нищей царевны для московского князя-варвара, но московский правитель явно оценил по достоинству его деловую хватку и дал ему еще одно важное поручение – выторговать у Папы и кардинала Виссариона в качестве приданого за Зоей константинопольские книги, вывезенные в свое время в Морею, а теперь хранящиеся в Риме. А еще у Вольпе, помимо всего этого, были и другие цели, сулящие многие выгоды; и князь, при всей его хитроумности, о них знать не мог. Нет, Вольпе совсем не простак!

***

Каждый шаг Жана-Баттисты по каменным плитам гулко разносился по галерее папского дворца. Если бы это было уместно, Вольпе шел бы намного быстрее, смело рассекая грудью воздух, навстречу судьбе. Он не испытывал волнения и страха – в его сердце было лишь ликование. «Цок, цок, цок» - собственные шаги отсчитывают мгновения, как часы. Дверь распахнулась, и Жан-Батиста дела Вольпе вошел в зал для аудиенций. Папа Павел сидел на троне в белом одеянии, раззолоченной мантии и и тиаре. Под плащом поверх сутаны-альбы на нем была надета кружевная туника – рокетта. Это изящное новшество в папском облачении было капризом Павла, большого любителя красивой одежды и украшений. Вокруг трона стояло более дюжины незнакомых Вольпе людей, среди которых он успел заметить как минимум четырех кардиналов. Сидение папы располагалось на довольно высоком постаменте, так, что Вольпе пришлось смотреть на понтифика снизу вверх, отчего нависающие щеки, складки и подбородки выглядели угрожающе. Папа в последнее время еще больше отек и разжирел. У него появилась одышка, вид у его святейшества был нездоровий. Он с видимым усилием сделал движение ногой, отчего все его тело заколыхалось, и из под складок его белоснежной сутаны выдвинулась красная туфля. Вольпе почтительно преклонил колени и с благоговением поцеловал носок туфли. В ноздри ему пахнул резкий запах выделанной кожи, а над головой раздался странный звук, похожий на бульканье – папа закашлялся.

- Поднимись дитя мое, благослови тебя Господь, - хрипло произнес он. Вольпе, помня наущения, полученные перед аудиенцией, поднялся с колен и склонился снова, на этот раз, чтобы поцеловать золотой папский перстень.
Не успел он поднять голову, как снова раздался голос понтифика:
-Я слышал, ты принял схизму? - папа, явно желая поиздеваться над послом русского князя, нарочно слегка растягивал слова – словно жирный кот лениво играл с мышью перед тем, как ее проглотить.
Вольпе уже несколько дней пребывал в Италии. Он успел обзавестись римским платьем, самым модным, которое можно было справить за короткий срок; Жан-Баттиста скоро привык опять говорить на родном языке и теперь чувствовал себя итальянцем до мозга костей. Его предупреждали, что понтифик много хворает последнее время, что дурно сказывается на его нраве. Вольпе знал, что толстяк на троне перед ним – человек умный и жестокий, он предвидел, что беседовать с папой будет непросто. Монетчик предполагал, что готов к коварным нападкам, но вопрос папы застал его врасплох, хотя он старался этого не показывать.

-Истинная вера всегда в моей душе. Я остался добрым католиком, это был вынужденный шаг, и только для вида.
-Хорошо, друг мой, что тебя не занесло к туркам, схизматики хотя бы не отрицают величия Христа, - голос Павла звучал иронично, но вполне добродушно.
Вольпе приободрился было, но папа вдруг произнес, словно между прочим:
-Мне донесли, ты взял в жены московитку?
«Господи, откуда он знает?!» - теперь Вольпе был по настоящему обескуражен – про его жену даже на Москве были извещены немногие.

-Грехи наши… Телесная слабость… - забормотал он, оправдываясь.
Папа сделал нетерпеливый жест, словно отмахиваясь от мух.
-Оставим. Каково дело, с которым прибыл ты, сын мой, из далекой Москвоии?
Вольпе с облегчением вздохнул – похоже, его скромная особа более не занимала понтифика. Он начал с воодушевлением:
-Великий князь московский Иоанн шлет тебе поклоны и смиренно признается в глубоком почтении. Он передал также в подарок его святейшеству драгоценные меха диковинного зверя, водящегося в лесах на севере Руси в изобилии. Русины называют сего зверя «sobol».
Папа заметно оживился и кивнул.
-О! Дар приятный и полезный! Передай искреннюю благодарность и уверения в почтении твоему господину. Жаль, однако, что сей достойный государь пребывает в опасных заблуждениях и до сих пор верен ереси схизматиков, - заметил он.
-Князь человек великодушный и разумный. Он всегда взвешенно принимает решения, и нередко склоняется к чужому мнению, если аргументы сильны. Я никогда не был свидетелем поступков его, совершенных из-за одного лишь упрямства. Думаю, духовные его настроения еще можно будет обсудить.
-Чего же хочет от нас русский князь? Пороха, я думаю?
Дела Вольпе опять глубоко поклонился.
-Мой господин просит у его вашего святейшества отдать ему в жены одну из знатных воспитанниц, вскормленных подле престола Святого Петра. Я говорю о византийской деспине Софье Палеолог.

Павел Второй понимающе закивал.
-Насколько я знаю, обычай связывать узами брака отпрысков княжеской крови с представителями императорской династии не нов?
-Да, святой отче! Тетка великого князя была замужем за императором Иоанном Палеологом, но бедная девушка рано умерла во время мора.
Папа вдруг закряхтел и попытался подняться с жесткого трона, который очевидно доставлял ему мучения. Служки стремглав кинулись к нему, помогая извлечь распухшее тело из узкого для него сидения. Папе бережно помогли сойти по ступеням вниз, и подвели его к привычному продавленному креслу. Павел пыхтел и потел, изнемогая от одышки и жары. Он с раздражением рванул застежку плаща. Тяжелая темно-лиловая ткань скользнула на пол, понтифик тяжело перешагнул ее и уселся на любимое свое сидение, скромное и вытертое, но такое удобное – церемониал его явно утомил. Расторопный светлоглазый служка быстро и бесшумно подложил под ноги священнику бархатную подушечку, получив в ответ благодарный кивок и ласковый взгляд. Павел жестом подозвал Вольпе, указав небрежным кивком на невысокую скамью поодаль от себя. Вольпе повиновался и сел рядом.

-Я не вижу препятствий для этого брака, - произнёс папа. – Я хотел бы поговорить с тобой, сын мой. Без свидетелей.
При этих словах папа бросил многозначительный взгляд на свою свиту. Присутствующие принялись кланяться, пятясь к выходу.
-Отец Виссарион, останься, ты здесь не лишний.
От толпы удаляющихся священников отделился грузный бородач в кардинальском облачении, он поклонился и приблизился к креслу папы. Все тот же служка ловко и бесшумно поставил перед ним раскладную скамеечку прежде, чем кардинал начал искать глазами место для сидения. Дела Вольпе догадался, что это Виссарион Никейский, опекун Зои Палеолог.
Вскоре они остались втроем, не считая служки, который деликатно удалился на почтительное расстояние, чтобы не слышать разговора.
-Расскажи мне немного про московитов, сын мой, я любопытен, - дела Вольпе вопрошающе глянул на папу, ожидая подвоха. Из глубин складок жира толстого усталого лица на него смотрели живые глаза энергичного юноши. Похоже, интерес папы был неподделен.
Вольпе откашлялся, чтобы голос его звучал чище и начал:
-Это дикий, но сильный народ, отче. Мне нелегко с ними, хотя никто бы не упрекнул меня в необщительности. Я конечно, хитростью и ловким подходом нахожу ключи к их черствым сердцам, но для человека неискушенного это было бы не просто. Они равнодушны к лишениям и терпеливы, но горды до крайности и злопамятны. Досуг они проводят в жестоких забавах, драка для них дело обычное, вроде гимнастических упражнений. Разбивая друг другу лицо в кровь, они тут же, едва умывшись, вместе отправляются пьянствовать, как лучшие друзья.
-Дивные дела, сын мой. Однако, драки нередки и у нас.
-Московиты охотно колотят также жен своих и при всяком случае секут детей.
-Иногда эта практика бывает не лишней, я думаю, - ухмыльнулся понтифик, глянув на кардинала Виссариона. Тот лишь поморщился. Жан-Баттиста продолжал:
-Эти жестокие люди, однако, нередко проявляют чудеса человеколюбия, помогая друг другу во время бедствий. Я видел, как при пожарах, которые нередки на Москве, они проявляют чудеса отваги, спасая из огня добро и детей соседей. Они неутомимы и смелы в ратном деле, если тому благоприятствует их фортуна, однако временами впадают в необъяснимую вялость и покорность, без боя оставляя врагу свои селения, объясняя это после тем, что такова была Божья воля.
-Набожны ли русины?
-Чрезвычайно, ваше святейшество. Посты блюдут неукоснительно, порицая тех, кто заподозрен в нарушении поста. Нравы у них довольно строги, распутство осуждается, а вот пьянство считается обычным делом. К еде большинство простого люда равнодушно, блюда их немногочисленны и незамысловаты. Бедность и неурожаи приучила московитов к умеренности, однако, во время княжеских пиров изобилие на столах поражает воображение. Особенно хороши блюда из северной рыбы, коей в наших теплых водах не сыскать.
При упоминании о еде папа привычно потянулся было к блюду со сладостями, однако его дрожащая рука замерла на полпути – понтифик с самого утра чувствовал себя неважно: его мучила слабость и изжога; даже неизменное утешение – вкусная пища – не прельщало его сейчас. Любознательность – вот чему он остался верен даже в телесной слабости.
-Еще, рассказывай еще. Что отличает нас от русинов? Каковы чудачества им присущи? – продолжал он расспрашивать дела Вольпе.

-О, чудачества есть! – с жаром отозвался посол. – Одно из них, наиболее странное, на мой взгляд – страсть к воде. Русины моют тело при любом удобном случае, в любом водоеме, который увидят перед собой. У каждого крестьянина, даже последнего бедняка, рядом с жилищем возведена специальная бревенчатая постройка, которую они называют «banja». Изнутри московиты разогревают ее, как адскую сковородку, и сидят там всей семьей, пока кожа не станет красной, там же они совершают омовения и хлещут друг друга березовым кустом.
-Хлещут кустом?!
-Да, да, отче! А еще они нагишом выскакивают из дьявольской избы и скачут в снег, издавая громкие крики, не стесняясь детей и соседей.
-Ах, дикари, нет слов! Оставим, однако, странные нравы северных варваров. Скажи лучше, каковы дела в Орде? Платят ли русины дань хану по-прежнему?
-Ханский наместник по-прежнему живет на Москве, его жены завели от скуки огород. Сей татарин разжирел и совсем стал московитом. Того и гляди, начнет ходить к обедне. Его соотечественники совсем забыли о нем, занятые своими делами. Дань не платят давно, однако это скорее недосмотр ордынцев, чем вольности русинов.
-Я слышал, что потомки Чингизхана раздирают Орду на куски, как голодные псы старое одеяло.
-Да, некоторые отпрыски этого славного рода восстают против братьев, уводя с собой войска и основывая свои столицы. Однако, Орда сильна сейчас, как никогда, хан Ахмат – могучий войн и мудрый правитель.
-Ты знаком с ним?
-Мы почти друзья! – Вольпе соврал, не сморгнув. Несколько лет назад, бывая в Орде, он видел хана полдюжины раз и однажды имел с ним краткий разговор, однако дальше этого сношения с татарским правителем не пошли.
Папа медлил с занимавшим его вопросом, опасаясь молчаливого осуждения кардинала. Наконец он нашелся, и решил зайти с безопасной стороны:
-Ты женат на русской. Так хороши их женщины?
-Некоторые неплохи, однако их портит скованность нрава и безобразие одежд.
Папа был разочарован кратким ответом. Ему было интересно поподробнее расспросить бестолкового посла, однако сан его не позволял выпытывать подробности интересующего его предмета. Невероятным чутьем, свойственным пройдохам, дела Вольпе уловил неудовольствие понтифика и спешно продолжил:
-Русские девушки нередко изрядны телом, у московитов острый ум дамы и ее прелесть ценится намного менее, чем мощное сложение и крепкое здоровье. Обильные формы выглядят весьма привлекательно, однако многие чрезмерно тучны, как на мой вкус. Много среди них русоволосых и белокурых, на зависть нашим соотечественницам, вытравливающих волосы дьявольскими зельями и часами томящихся под солнцем, чтобы хоть немного осветлить свои кудри. Московитки чрезвычайно плодовиты, рожая в браке до двух десятков младенцев, однако до зрелых лет доживают немногие – из-за плохого ухода и скудного питания.
-…И холодов?
-О, да! Для меня, человека стойкого и привыкшего к лишениям, русские морозы – лишь пустячное испытание, укрепляющее дух, для людей слабых и неподготовленных это может стать настоящим адом!
Папа, слушая эту чванливую тираду, с сомнением посматривал на холеное лицо Жана-Баттисты и его белые руки, унизанные перстнями. Павел Второй уже сделал некоторые выводы о собеседнике, однако разговор его по-прежнему занимал.

-Отчего же русский князь не женится на соотечественнице? Ведь Зоя, если судить по твоему рассказу, мало похожа на привычных ему московиток. Зачем везти несчастную сироту в заваленную снегами страну, где она всегда будет чужой? А дикие нравы? Вдруг князь будет колотить бедняжку?
Дела Вольпе занервничал.
-Святой отец, я надеюсь в скором времени видеть эту достойную девицу, - при этих словах он слегка поклонился, - Внешность мало занимает князя Ивана. Для моего господина важнее дела его растущего княжества, а не личные симпатии и влечение тела. Этот хитрец никогда не вершит дел, не обдумав все до мелочей и не обсудив со своими советниками – пожилыми и умудренными жизненным опытом. О судьбе вашей воспитанницы беспокоиться не стоит. Великая княгиня будет пользоваться у подданных таким почтением, которому сможет позавидовать супруга любого известного ныне государя.
Папу вполне удовлетворили эти слова. Он не стал говорить послу, что Зою, засидевшуюся на его попечении, он давно готов отдать в жены хоть жидовскому купцу.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Tags: разное, роман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments