agritura (agritura) wrote,
agritura
agritura

Зодчие (9)

img3851

   

Начало романа ЗДЕСЬ

Предыдущая часть ЗДЕСЬ


Он рад был бы и просто избавиться от унылой толстухи, но Павел не был бы Павлом, если не попытался бы выиграть и на этом благородном предприятии.

  -Ведь возрождение Византии станет семейным делом князя Ивана, если он женится на наследнице базилевсов, не так ли? – спросил он задумчиво, обращаясь то ли к Вольпе, то ли к Виссариону.
  -Думаю, это святая и благородная миссия должна стать делом чести для московского правителя, - отозвался Виссарион, доселе хранивший молчание.
  -Я бы скорее полагался не на честь князя, а на его честолюбие, - заметил папа. – Однако, война с турками – забота тяжкая и требующая затрат.
  -Князь готов к такой войне! – с жаром вступился дела Вольпе, как только речь зашла о деньгах. – Он воинственен, как тигр. Почти не осталось соседей, на земли которых он не посягнул бы. Только торговый Новгород до сих пор непрозорливо оказывает ему сопротивление, да и то по причине занятости князя – у моего господина попросту не доходят руки до северных земель. Думаю, в моих силах внушить ему мысль, что война с турками неизбежна. Однако…
  -Однако? – отозвался папа.
  -Действительно могут понадобиться немалые средства.
Понтифик фыркнул – он почти не сомневался, что рано или поздно услышит от Вольпе нечто подобное.
  -Я полагаю, ты имеешь в виду себя, достойный Жан-Баттиста?

Вольпе ничуть не смутился.
  -Не вижу причины отказываться от скромной награды, если она заслужена. И все же, говоря о средствах, в первую очередь я имел в виду не себя, а московитов. Князь Иван нуждается в деньгах. Его войско смогло бы противостоять хану и множеству других врагов, будь князь побогаче. Однажды я был свидетелем атаки княжеского войска, облаченного в сияющие латы – зрелище прекрасное и ужасающее одновременно! Враг готов был в ужасе бежать от одного только грозного вида московских ратников. Но, боюсь, пока численность хорошо вооруженных отрядов князя не велика. Чтобы достойно снарядить остальных, нужно много и много золота.

  -Я помогу князю оружием и порохом – этого у нас в изобилии. Дам в качестве приданного за Зоей шесть тысяч дукатов. Этого достаточно. – Голос папы звучал жестко. Не похоже было, что он настроен торговаться. Вольпе, однако, молчал, не сводя выжидающего взгляда с понтифика.
  -Я почти не верю в успех переговоров с князем по поводу войны с Турцией, - продолжил папа в раздражении, так как тема, затронутая в разговоре, давно заботила и огорчала его. – Алчные генуэзцы и венецианцы не дерзают выступить против турок в полную силу, а ведь у них гораздо больше интересов в землях, захваченных султаном. Чего же ждать от князя далекой северной Московии, у которого и без того множество хлопот с ближними соседями? Однако, если все же чудо свершиться, и твоими стараниями князь вступит в войну, ты получишь триста дукатов.
Вольпе выглядел разочарованным.
  -Я ни мгновения не сомневаюсь в своем успехе! – сказал он обижено, ведь он рассчитывал получить деньги сразу.
  -Тем лучше! Ты получишь заслуженную награду, - сухо произнес папа, показывая, что разговор на эту тему окончен.
«Жадный поп, - подумал в ярости Вольпе. – Ничего, кучу золотых монет я скорее получу у венецианцев!». Жан-Баттиста никому не говорил о том, что на обратном пути в Москву он должен будет в секрете от всех сделать небольшой крюк и заехать в Венецию, где его ждут для переговоров. Дож Кристофоро, скорее всего, окажется более сговорчивым. Ему Вольпе будет обещать союз с Ордой, пользуясь своими старыми связями.
  -Я думаю, нам пора вернуться к нашему приятному и волнующему делу, - вступил в беседу кардинал Виссарион. Все время пока продолжался торг, он молчал, и выражение плохо скрываемой брезгливости не сходило с его благородного лица. – Судьба моей воспитанницы сейчас зависит от нас, мы должны отнестись к этому со всей возможной деликатностью.

  -О, да! - спохватился Вольпе, - Я хотел бы познакомиться с невестой, таковой была воля князя.
  -Мы покажем тебе ее, не беспокойся. - Голос папы потеплел. – Кроме того, один из наших живописцев написал портрет Зои, для того, чтобы ты мог представить его князю.
  -О, благодарю! О приданном мы уже начали разговор… - осторожно продолжил Вольпе.
  -Шести тысяч дукатов мало?! – вскричал Павел.
  -Нет-нет! – спешно уверил Жан-Баттиста. – Но у князя есть одна просьба… требование… своего рода каприз.
  -Говори!
  -Он хочет получить Константинопольскую библиотеку, привезенную Зоей с Корфу.
  -Книги?! – папа был искренне изумлен. Он беспомощно глянул на Виссариона, тот недоуменно пожал плечами.
  -Вот уж не ожидал… Великий князь – поклонник книжной премудрости?! - папа с недоверием уставился на посла. Тот лучился безмятежной улыбкой, впрочем, не отвечая на вопрос.
После минутного обдумывания папа заметил:
  -Должно быть, я не ошибся, подозревая князя в честолюбии. И откуда он узнал о библиотеке?! Впрочем, я не настолько дорожу ветхими книгами, чтобы отказаться от этого брака.

Виссарион, огорченный услышанным, не проронил ни слова – уж он-то знал истинную ценность древней библиотеки; однако, мешать счастью своей воспитанницы ему не хотелось. Зоя камнем висела на его шее, один ее унылый вид был постоянным ему живым укором. То, что ему никак не удавалось выдать ее замуж, кардинал, по природе своей человек совестливый, воспринимал исключительно на свой счет. Кроме того, благодаря свадьбе девушки он рассчитывал воплотить свои тайные планы – использовать Зою в борьбе со схизмой. Изменив вере своих предков, кардинал никогда не признал бы, что совершил предательство. Более того, ему хотелось, чтобы все, кто до сих пор пребывал в заблуждении и хранил верность схизме, как и он когда-то, признали свои ошибки и приняли истинную веру. Тогда меньше бы осталось тех, кто мог бы упрекнуть его самого в отступничестве. Виссариону было бесконечно жаль расставаться с бесценными книгами и отдавать их варварам, но раз судьбе было угодно предоставить перед ним выбор – книги или важный для него брак, он без колебаний пожертвовал библиотекой.

-Сын мой, - раздался торжественный голос папы, обращенный к дела Вольпе. Павел Второй говорил громко, явно рассчитывая, что его будут слышать даже служки, стоящие у дверей. – С пользой для общего дела и с надеждой на долгую дружбу с северной страной Московией, я принимаю предложение Великого князя Московского Иоанна и отдаю ему руку деспины Морейской Зои Палеолог, находящейся ныне на попечении Святейшего Престола. В качестве приданного мы даем невесте 6 тысяч золотых дукатов, надлежащую свиту, украшения, домашний скарб и приличествующий гардероб. В дар Великому Князю предоставляем морейскую либерию, перевезенную из Константинополя. Тайным грузом в обозе невесты по нашей доброй воле в Москвоию будет доставлено два десятка мешков пороху, и полсотни мушкетов, и две дюжины пушек, и три десятка мелких пищалей. В свите деспины будет следовать особый человек, который обучит русских воевод пользованию этими военными орудиями. Этот дар не обяжет князя к немедленным действиям, однако в недалеком будущем мы надеемся на его военную помощь в борьбе с турецкими вандалами, осквернившими христианские храмы священного Константинополя.
  -Я со своей стороны хочу сделать личный дар Зое, - вступился Виссарион. – Она получит от меня два старинных евангелия, еще несколько духовных книг, золотой нательный крест, переносные греческие образа в серебряных окладах и сто пятьдесят дукатов золотом.
  -Да будет так! – заключил папа.

********************************************

В помещении было так темно, что Схария с трудом различал лица собеседников, скупо выхватываемые из тьмы желтоватым светом единственной свечи. Язычок огня колебался от едва ощутимых потоков воздуха, и тогда на лицах плясали бурые тени; казалось, что присутствующие, люди серьезные и даже суровые, легкомысленно гримасничают, забыв о своем положении.

Их было трое: сам Схария, ребе Шломо и еще один - незнакомец, которого Схария никогда прежде не видел. Носатое лицо его, наполовину прикрытое капюшоном, было совсем еще нестарым, однако в обрамлявшей его густой бороде седых волос было намного больше, чем черных. Не смотря на возраст незнакомца, еще далекий от почтенного, престарелый Шломо обращался к нему более чем уважительно; в угодливых взглядах и жестах его читалось раболепие, не вязавшееся с его собственным высоким статусом. По-видимому, незнакомец был очень большим человеком, раз ребе Шломо, не редко проявляющий сдержанность и даже высокомерие по отношению к простым смертным, так преклоняется перед этим великаном в грубой одежде.

-Ришоним Абрабанель, - ласково заговорил Шломо на иврите. – Позволь представить тебе брата нашего Схарию. Этот достойный человек хорошо знает древние и новые книги, искушен в их толковании, владеет латынью, арамейским и польским, а также легко общается на языках русинов и татар. В красноречии ему нет равных, а ловкостью своей он иногда смущает даже меня, старика, повидавшего свет, - с этими словами морщинистое лицо ребе растянула косая ухмылка, он глянул на Схарию, ища безмолвного одобрения, однако тот хранил безучастное молчание. Абрабанель, выслушав Шломо, приветственно кивнул в сторону Схарии, тот также ответил ему вежливым кивком.
-Рад знакомству, - голос пришельца был так низок, что Схария невольно дрогнул от неожиданности. Воистину гость имел внушительный облик – огромный рост, небывалая ширина плеч и могучей груди, и к тому же вот этот густой бас, более смахивающее на рыканье льва, чем на голос человека.

-Я слыхал, ты не раз бывал в северных краях, и знаешь нравы русинов? – продолжил Абрабанель. «Что за странный акцент? - беспокойно подумал Схария. – Похоже, этот человек из романских земель».
-Я долгое время жил в Киеве, - ответил Схария. – Язык его жителей практически не отличим от языка московитов. Довелось бывать в Новгороде и Пскове. – Схария говорил уверенно и свободно, как те, что всегда говорят правду.
-Есть ли в Новгороде те, кто знает и помнит тебя? – тяжелый раскатистый бас Абрабанеля у человека менее хладнокровного, чем Схария, без сомнений вызвал бы робость и трепет. Схария же не был смущен и продолжал:
-Весьма недолгое время я пробыл там и почти ни с кем не заговаривал. Видишь сам, брат мой, Господь не наказал меня чересчур приметной внешностью – вряд ли мой бледный облик запал кому-нибудь в душу. – Теперь слова его звучали немного насмешливо.

Ришоним бегло глянул на Схарию, словно желая удостоверится, действительно ли внешность того так неприметна. Абрабанель был раздосадован: суетное упоминание Господа в этих стенах показалось ему кощунственным, однако он смолчал.
-Ты знаешь свою миссию? – спросил он. Речь его звучала довольно бегло, странный выговор едва слышался.
«Что же это за акцент? Испанский? Португальский?» - мысль эта развлекала его, поэтому он ответил не сразу:
-Да, брат Абрабанель. Ребе Шломо посвятил меня во все детали – из Кракова я направлюсь в Киев и там под видом торговца снадобьями присоединюсь к свите князя Михаила Олельковича, следующего в Новгород. Все необходимые верительные бумаги я уже получил. Мне не терпится прибыть на место и приступить к выполнению нашей высокой миссии! - Теперь Схария был серьезен и даже торжественен, но какое-то неясное раздражение все же не оставляло Абрабанеля. Ему казалось, что этот дерзкий человек продолжает подшучивать над ним и над седым Шломо.
Ришоним спохватился, вспомнив про Шломо – тот обиженно стоял немного в стороне, выпятив дрожащую нижнюю губу и явно негодуя: ведь его, самого старого и мудрого из присутствующих не пригласили к беседе, и теперь он обязан быть всего лишь молчаливым свидетелем, словно жалкий служка.

Абрабанель слегка кивнул Схарии, показав, что любопытство его удовлетворено, и обратился к Шломо.
-Странно, брат мой, что ты так уверен в этом человеке, - заговорил он вдруг на греческом, предполагая, по-видимому, что этот язык не знаком Схарии. В этом был уверен и Шломо, отвечая Абрабанелю на греческом:
-Ты тоже чувствуешь беспокойство в его присутствии? Словно воля твоя ослабевает, и ты попадаешь под власть его? Будто бы и не человек перед тобой, а диббук в человеческом обличии? Это его странный дар! Он может зачаровать собеседника, повести его за собой, как послушную овцу на заклание. Не могу судить, от Бога это или от темных сил, но именно таким он создан. Недальновидным было бы не использовать этот его талант. Мы не знаем, сколько ему лет и откуда он родом, - человек этот не любит болтать о себе. Однако он умен, сметлив, очень хорошо образован и сам вызвался ехать в дикие дальние земли, не прося никакой награды.

-Мне бы хотелось, чтобы он действовал силой слова, мастерством убеждения, а не некими чарами, или что там у него, – рокочущий голос Абрабанеля звучал сердито. Схария мог бы догадаться, что ришоним говорит о нем, и говорит неприятное, даже если бы не понимал речь присутствующих. Однако он прекрасно ее понимал – Шломо и Абрабанель не догадывались, что и греческий язык хорошо ему знаком. Пока ребе и Абрабанель обсуждали его, он сохранял на лице такую скуку и безучастность, что у любого бы сложилось представление, что он не понимает ни слова. Два книжника продолжали переговариваться, не стараясь даже приглушить голоса, так что Схария слышал каждый звук.
-Меня подкупила его самоотверженность и бескорыстие. Он уверяет, что обращение неверных и еретиков – дело всей его жизни. Он говорил, что именно для этой цели ему дан особый дар, сила воздействия на слушающего. Мне эти его слова кажутся искренними, - последнюю фразу Шломо произнес с большой неуверенностью.
-Ты ведь сам сомневаешься, друг мой, - неожиданно смягчился Абрабанель. – Ведь присматривать за этим хитрецом будет некому – где уверенность, что наши и его цели едины? Одного прошу - не давай ему слишком много денег на дорогу – мне кажется, он блудлив.

При этих словах Схарии с большим трудом удалось сдержать улыбку – жалкие люди! Они судят, скорее всего, по себе. Конечно, были у него и свои цели, однако мелочным обманщиком и пройдохой он себя отнюдь не считал.
-Немного дать все-таки придется – ему нужен для видимости товар – склянки и порошки, - старик озадаченно потер лысину под кипой, - Повторяю, сам он денег не просил вовсе.

-Хорошо, в любом случае, мне не теряем многого. Если же ты прав, брат, и он действительно такой хороший проповедник, мы сможем основать новый Очаг Божий в русских землях, - Абрабанель опять перешел на иврит. - Сомнения другого толка гнетут меня – я наслышан, что эти темные люди – русины – набожны до исступления и презирают иноверцев.
Теперь Схария счел возможным вступить разговор, стараясь, чтобы свойственная его речи ироничность теперь не звучала в его словах:
-Я насмотрелся на русинов, братья, и ты во многом прав, гаон. Они, действительно до крайности темны и необразованны, склонны к суевериям и мракобесию. Однако, сейчас лучшего времени для распространения нашего учения не найти – жители Руссии, особенно горожане, нынче весьма недовольны своими разжиревшими священниками. Дерзновенные новгородцы даже пытались отнять часть обильных земель у монастырей, да русинский церковный патриарх затупился в последний момент. Эти глупцы, ведущие счет дней с предполагаемого ими дня сотворения мира, в 7000 году от этого дня ожидают конец света, считая природные неурядицы, ставшие частыми в тех землях, тому подтверждением. А день этот, по их разумению, должен наступить скоро – через 25 лет. После сей печальной даты церковники даже не стали рассчитывать далее пасхальный календарь, настолько все уверенны во всеобщей погибели. Мы предложим им другое исчисление, дадим им надежду, новую веру и, без сомнения, найдем приверженцев. Мы противопоставим скромность, праведность и радость божественного познания мрачному фанатизму и безысходности, алчности и злоупотреблениям русских церковников.

-В путь, брат! – склонил голову Абрабанель. Только теперь Схария рассмотрел при тусклом свете свечи, что одеяние гиганта, которое поначалу показалось ему грубым, на самом деле пошито из очень дорогого сукна, хоть и скромно по крою. Гаон машинально глянул в сторону двери – стало ясно, что он собирается уходить.
- О! Как рад я, гаон, что ты нашел время посетить нас, путешествуя! - закудахтал старый Шломо, - Это такая честь.
Говорил он это, уже семеня рядом с огромным Абрабанелем, направляющимся к выходу. Схария последовал вслед за ними. Свет, весело струящийся из стрельчатых окон синагоги, на секунду ослепил его. Абрабанеля встречали заволновавшиеся уже было служки, сопровождавшие его во время путешествия. Его проводили к дверям с большим почтением, перед самым выходом он последний раз оглянулся и слегка поклонился в сторону Схарии и ребе Шломо. Седой раввин ответил ему глубоким поклоном.
-Откуда этот человек? Судя по всему, он испанец? – спросил Схария, провожая взглядом удаляющуюся повозку Абрабанеля.
-О! Большой человек! Вселенский! Земля не знала еще таких мудрецов, - запричитал Шломо. – Он португалец, хотя семья его, действительно, из Испании. Совсем еще молод, но его манускрипты поражают иудейские умы далеко от места, где он живет. Сам гаон Ицхак Тырна отзывается о нем с большим почтением.
-О сфараде(1) ?!
-Да, у наших братьев в Португалии и Испании много заблуждений… Однако, Абрабанель – фигура настолько великая, что границы размыкаются, а традиции блекнут перед ним.
-Да уж, фигура не маленькая – с трудом уместился в повозке, - усмехнулся Схария.
-Он сын Лиссабонского придворного казначея, - продолжал Шломо, словно не услышав язвительного замечания Схарии, - И личный друг португальского короля!
____________________________________________________________________________________________

(1) Сфарад – сифард, испанский иудей. Религиозные толкования сифардов несколько отличались от толкования восточно-европейских и германских евреев.

*******************************************************************************

Иван Васильевич в раздумье глядел на деревянный свод своих палат – эх, простота; темненько да незатейливо. Не по чину великому князю в таких хоромах посольства принимать, не по чину молодую жену-иноземку в такой дом вводить, да иными хоромами пока не обжился. Бармы золоченые, да рубаха, жемчугами шитая, да шапка соболья – все, как князю полагается, а вот избенка неказиста. Пока. Вот покончит князь с делами ратными, тогда можно будет и стену новую вокруг города справить, да обзавестись хоромами белокаменными. Да и соборами заняться давно уже надобно – вон, митрополит волком уж смотрит. Вот только когда закончатся они, дела эти ратные?

Фрязин Вольпе все это время тарахтел разное, не переводя духу, возбудясь от княжьего присутствия и от важности момента – великий князь назначил ему прием и велел подробно доложить, о чем речь шла в Риме, как русского посла приняли, какова ему невеста княжеская показалась. Для того, чтобы выслушать Жана-Баттисту, а по-нашему Ивана Батистова Фрязина, призвали и великую княгиню-мать, и княжича, и бояр: Патрикеева, Сабурова, Ряполовского, Хруля, и иных, и иных. Как водится, позади княжеского престольца маячила фигура дьяка Нектария. Только владыки Филиппа не было, хоть и его князь кликал – озлобился патриарх, женитьбе на грекине противясь.

Князь уже услышал главное – Рим ждет сватов, просят назначить урочный день, за Зоей отдают денег, и подарков, и зелье с тюфяками (1), и спрашиваемую Либерию цареградскую. Шумная похвальба фрязина Ивана Васильевича пресытила, теперь он слушал его через слово.
___________________________________
(1) зелье с тюфяками - порох и мушкеты

-…Папа светлейший был очарован моими речами! Я в самых превосходных красках и образах описал ему величие и богатство твоего двора и мощь твоих ратников, и это произвело на него сильное впечатление. Он принял меня, как равного, оценив мою сообразительность и высокое положение.
При этих словах царь неопределенно хмыкнул. Вольпе нимало не смутился:
- Он уговаривал меня остаться в Риме, поступить на службу на монетный двор Ватикана, и при этом предлагал немалое вознаграждение, однако я с твердостью отверг его посулы ради твоей милости, князь!
- Ох, и горазд же ты болтать, Ивашка, - устало заметил князь. – По делу молви. Видел ли ты девицу?
-О, да, мой князь! Особа сия произвела на меня самое благоприятное впечатление. Достойная жена для могущественного властителя. Мое тонкое чутье никогда не подводит меня, - думаю, это как раз то, что тебе надобно, великий князь.
Князь поморщился и отмахнулся от болтуна:
-Экий балабол! Главное говори: здорова ли, не стара ли, не строптива?…
-Хороша ли собой? – робко вступилась вдруг матушка Марья Ярославна. Князь ласково глянул на мать и одобрительно улыбнулся.

Вольпе понимающе закивал.
-Хороша, хороша князь и даже прекрасна, - соврал он, не моргнув глазом – взаправду говоря, Зоя ему не понравилась. Он предпочитал девиц более бойких и изящных, однако очень уж ему хотелось, чтобы женитьба князя состоялась. - И здорова, и приветлива, и статью дородна, и … Да зачем говорить много князь? К тому же ты всегда винишь меня в велеречии – ведь я привез с собой картину, на коей лик принцессы искусно нарисован.
-Картину?! – изумился князь. Марья Ярославна всплеснула руками, а из толпы бояр послышались ахи и охи.
-Да, ритратто, портрето, - изображение лица человека.

-Ишь, чего удумали – человеков малевать… - высказался боярин Хруль. – Не святых, не ангелов, а баб обычных?
-Какие обычни? - обиделся Жан-Баттиста, бросив гневный взгляд на грубого боярина. – Принчипесса есть она, важни синьора, воспитанниц суа сантита Папа и невеста дель грандука… великого князя, о Синьоре мио Дио! – когда Вольпе нервничал, он путался в словах и фрязинский выговор его становился заметнее. - Да и обычни дама и девица давно уж обычай писать на холстах и в Рома, и Фиеренца, и в Олланда, и в Полонском королевстве, а также мужей и юноша. Богатые люди давно стали заказать искусным художником свои ритратто, а также своих жен, детей и других домочадцев и развешивать их на стенах своих жилищ.

-Ладно, фрязин, неси свою ритрату сюда, - князь бодрился и старался что есть мочи, чтобы голос его звучал весело и бойко, но скулы его предательски порозовели – жених волновался.
Вольпе поднял прислоненный к стене прямоугольный предмет, завернутый в кусок вишневого бархата, развернул, путаясь от волнения и спешки в мягких складках и, наконец, извлек на свет божий небольшую картину в золоченой рамке. Все ахнули и уставились на красочное пятно. Вот это было чудо-невидаль! Поразило их не столько изображенное девичье лицо, отрешенное и немного надменное, сколько то, с каким мастерством был изображен человеческий лик, как точно передан шелковистый блеск черных волос, мягкое сияние маслянистых глаз, полупрозрачное кружево, стыдливо прикрывающее декольте, теплый тон кожи.
-Мати-Богородица! А заголилась как! – ахнула княгиня, мелко и быстро крестясь. - И волоса-то, волоса!...
Зоя была изображена с непокрытой головой, с прической, затейливо уложенной змеистыми кольцами и косицами, в которые вплетены были золотые нити и жемчужины. Шея ее была обнажена, вырез темно-синего платья на груди довольно глубок, хотя вполне умерен в сравнении с римскими модницами, ведь живописец писал воспитанницу двух высочайших священнослужителей.

-Знатно намалевано, - пробормотал князь, - Да только по иконе таковой поди разбери - какова. Черна, вроде… Аки татарка.
-Князь, у принчипессы бесподобно белая и гладкая кожа, а найти светловолосую гречанку не так просто, они встречаются реже, чем белокурые девицы среди моих соотечественниц.
-Это кто ж так малюет – из фрязинов аль немец какой? – отозвался Ряполовский.
-Для работы над ритратто принчипессы из Флоренции пригласили самого мастера Верроккьо. Он сам мало пишет сейчас, его более увлекает скульптура, он безмерно занят со своими учениками, однако для святейшего Папы он сделал исключение за щедрое вознаграждение.

Бояре перешептывались и цокали языками. Новинка, каковою явился для всех портрет обычного человека, поверг всех в изумление.
Вдруг где-то в сенях раздался грохот с силой раскрываемых дверей, гулкие шаги и стук патриаршего жезла. Все замерли в тревожном ожидании, заслышав голос отца Филиппа:
-Ужо, ужо грядет вам!... Мало напастей на землю нашу, божьим гневом вызванных!
Патриарх ворвался в палаты, лик его был грозен. Он на ходу поклонился князю, но не было в том поклоне почтения. Мельком глянул на портрет Зои, нахмурился того боле и плюнул с досадой.
-Не кощунственно ль сие – на иконе не святых малевать, а девку-латинянку?! – возопил он. – Увы мне, князь, непотребство такое зреть! Наперекор заветам пастыря своего духовного идешь! Бога не боишься!

Князь был тучи черней, очень хотелось ему в раздражении ответить митрополиту непочтительно, однако при боярах воздержался он унижать дерзновенного старца. Изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал негромко и ровно, он твердо ответил Филиппу:
-Обговорили мы уж с тобой все, отче. Решено дело сие. Свадьбе быть.
Красное лицо митрополита стало бурым, в горле его заклокотало:
-Так и погибнем все! – вскричал он срывающимся голосом, - Веру пращуров хулением таким поправ, латинян полный двор напустив, не будет нам благословения Господня!
Вольпе, досадовавший, что его блистательный отчет перед князем прервали таким грубым образом, почувствовал угрозу своей миссии. Он боялся митрополита, как чумы, но здесь, как он посчитал, без его вмешательства все могло обернуться худо.
-Зоя верна вере отцов, она православная, - заикаясь, проговорил он.
Филипп резко обернулся к нему и глянул с таким презрением, словно увидел нечто невыразимо гадкое и ничтожное.
-Не смей вступаться, холопья душа, когда патриарх великому князю слово молвит! – рявкнул он.
Вольпе отпрянул, словно порыв шквального ветра ударил в его лицо. От страха он словно стал меньше ростом и съежился. Филипп продолжал с презрением:
-«Православная»! Знаем мы, каковы греки православные, - при этом владыка бросил многозначительный взгляд на Нектария, - союзом с униатами себя запятнавшие, позволившие поганым магометанам осквернить цареградские святыни.
Нектарий низко опустил голову и ухмыльнулся себе в бороду – владыка молвил несусветное.
-«Православная»!!! – никак не унимался митрополит, - сколь годов она у папского престола побиралась? Сколь долго ей Виссарион-отступник ересь латинскую в голову вбивал?!
Владыка бушевал, но лицо его стало бледнее, злобная складка между бровями разгладилась – как и все гневливые люди, он был отходчив. Князь тонким своим чутьем уловил момент; понял, что Филипп смягчился, и пришло самое время его умаслить.

-Понятны мне твои сомнения, владыка, - вкрадчиво начал он. – Опасения твои в отношении латинян обоснованы и похвальны, однако же отчего ты не веришь мне?
Владыка хмуро уставился на князя. Тот продолжал:
-Иль в моей вере ты усомнился? Иль воля моя и твердость тебе не известна? Думаешь, устану я бдеть жену свою, позволю хулить веру нашу? Думаешь, поддамся уговорам и прелести латинской?
Насупленный Филипп молчал, обдумывая колкую отповедь князю. Голос Ивана Васильевича обрел твердость, хотя глаза его смотрели на патриарха по-прежнему участливо.
-Ежели и есть в чем тебе упрекнуть меня, отче, так только в том лишь, что к делам церкви я не всегда внимателен, да виной тому не легкомыслие мое и безбожие, а только лишь хлопоты княжьи да дела военные, кои мне полной грудью вздохнуть не дают.

Владыка теперь выглядел успокоившимся вполне, он даже присел на угодливо поднесенную скамью, пытаясь понять, к чему клонит князь.
-В одном ты прав, владыко, – теперь князь Иван заговорил мягко, обведя взглядом присутствующих с приязненной улыбкой, - Пора уже укрепить столпы веры православной! Народу новые храмы нужны, новые иконы, чтобы зазвучал голос пастырей в полную силу и красу свою. Не гоже нам, главу свою гордо меж соседей неправедных поднявшим, и впредь прозябать в убожестве и сирости. Пора нам возвести главный храм на Москве, нашим дерзким устремлениям соответствующий. Только от хозяйственных хлопот уволь меня, святейший – твоя это юдоль. И денег много не проси, не дам, хоть и совсем без денег не оставлю. Рублев триста от меня получишь, да маменька, может, додаст чего, - князь глянул на мать, та с готовностью закивала, - Остальное сам насбираешь.

Владыка раздумывал. Он чувствовал, что его подкупают, однако соблазн все же был велик. Никак не мог он ранее добиться от князя такого решения, а сейчас вдруг разом все решилось.
-Хорошо князь, - вымолвил, наконец, он. – Поклянись однако перед образами, что не будет при дворе твоем духу латинян, что в вере ты останешься силен и супружницу свою того же держать будешь.
-Клянусь! – торжественно изрек князь, перекрестившись в сторону образов. – А тебя, владыка, прошу, как духовного отца моего, обвенчать меня и девицу Зою.
-Так тому и быть, - кивнул Филипп, но на лице его сохранялась недовольная мина.
Князь и митрополит раскланялись, и владыка удалился, стуча посохом.
-Ивашка! – кликнул князь. Вольпе, укрывавшийся до сего момента за спинами бояр, с готовностью выскочил из тени и подбежал к престолу, низко склонившись в угодливом поклоне.
- Ехать тебе в Рим вдругорядь. Заберешь девицу и доставишь ее в Москву со всяческой почестью и бережением. Пред тем заверишь папу латинского и прочих его попов нечестивых в нашей доброй воле, к сироте относящейся, и обручишься по чину, у них заведенному, меня заменив. Срок назначим в скорости. Как порешим, так и отправишься.
Вольпе задохнулся от счастья:
-Какая честь, мамма миа! – бормотал он, отвешивая поклон за поклоном, - Мой государь, я счастлив!... Я все сделаю как надо и даже лучше! Ты никогда не пожалеешь о своем высоком доверии к скромному монетчику…
-Да, и денег ему дайте, сколько там… - обратился князь, не глядя, в сторону бояр. – Чтоб хватило! Ступай, ступай, - князь раздраженно выдернул руку у лобызавшего ее фрязина.
Все так же кланяясь, Жан-Баттиста пятился спиной от престольца и смешался с толпой бояр.
-Покончим на этом? – спросил Иван Васильевич, довольно расправляя сутулые плечи. – Ну, Иван Иваныч, княже молодой, поди сюда, - подозвал князь добродушно. Княжич подошел с явной неохотой. - Зри, отрок, мачехой тебе будет особа сия.

Княжич хмурил брови, рот его кривился в недовольстве. Казалось, он вот-вот заплачет.
-Ну, ну, - потрепал его отец по светлым волосам. – Не все же о матушке скорбеть. Как же без великой княгини? Какову жену себе приведу, такову тебе и любить. Гляди вон, - князь кивнул на портрет, - Образ ее мастер фрязинский намалевал презанятно. Где еще такое увидишь?

-На ворону схожа, - буркнул княжич. Иван Васильевич, пребывающий в добром расположении духа, на этот раз не разгневался, а даже рассмеялся:
-Много ты в бабах понимаешь! Да и не должен великий князь только лишь пристрастию своему потакать. Главное – польза для княжества. Ну, и чтоб здорова была, а то как же? Ну, ладно, ступай. Что еще князья-бояре?
Патрикеев теребил в раздумье бороду, не решаясь начать. Князь краем глаза приметил это нервное движение.
-Что мнешься, Иван Юрьевич? Говори, не робей.
-Да, вот, князь, не хотел тебе сватовство портить, да, видать, не обойти того. Новгород…
-Ах, сукины дети, опять заерзали-загалдели! Продолжай, что гонцы донесли?
-Помер на дни митрополит новгородский Иона, не успевши себе приемника назначить…
-Знаю о том.
-Стали на вече рядить, кого митрополитом ставить…
-Феофила же! Аль противятся?!

-Помянутая уж не раз посадница Марфа Борецкая, и сыны ее, и прочие мужи знатные, кои союза с Литвой жаждут, кликнули на митрополичий престол Пимена-ключника, своего человека, в обход твоей воли и повеления святейшего патриарха Филиппа, а из Киева тем временем зазвали к себе князя Михаила Олельковича, братца твоего сродного. Не хотим, дескать, под Москвой ходить, под Литвой хотим. Казимир обещает войско новгородским дать, чтобы супротив твоей милости двинуть. Князь Михаил…

-Пес! – вскричал князь в ярости, - Раб литовский, семя крапивное! Еще один Рюрикович выискался!!! – от прежнего его благодушия не осталось и следа, враз побелевшие губы тряслись в бешенстве. - Ужо вам будет, новгородские господа-купцы! Ужо хлебнете водицы студеной из своего же Волхова! Погоди, Ивашка Фрязин со сватовством, у князя поважнее дело наметилось!

Иллюстрация скромного автора

Продолжение ЗДЕСЬ


Tags: разное, роман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments