agritura (agritura) wrote,
agritura
agritura

  • Music:

Зодчие (12)


ж

"Деревенька", Исаак Левитан.
Используется в качестве иллюстрации к роману:




Начало романа ЗДЕСЬ
Предыдущая часть ЗДЕСЬ

Не найдя поутру Стеньки в корчме, Никита удручился, но раньше времени не обеспокоился. Случалось и ранее его товарищу загулять на многие дни, за что после нередко тому от отца попадало. Пытались они с Иваном-каменщиком искать блуду непутевого и после обедни, пройдясь по корчмам и постоялым дворам, но никто рыжего верзилу, наружности которого долженствовало бы быть приметной, припомнить не мог.

            Подождав до следующего утра, перебившись еще единую ночь у нового своего товарища – радушного Ивана, надумал Никита-попович домой, в Верейки вертаться, ибо болела душа у него за хворого отца, в одиночестве покинутого, авось и дружок его гуляка в родное село уж воротился, спьяну сотоварища покинувши. Распрощавшись с Иваном и еще раз посетовав на невозможность идти за ним на стройку в Юрьев Польской, увязался молодец за обозом Соловецких солеваров, у которых дело в Новгороде не заладилось. Чаяли они цену на свою соль получить в Новом Торге, куда взялись за малую мзду довезти и Никиту – а оттуда уж рукой подать и до дому. До самого порога постоялого двора Петра Культяпы довез его с оказией знакомый мужик и соседней деревеньки, из батюшкиного прихода. Телега у мужичонки была под стать хозяину – иссушенная да скрипучая, лошаденка тоща совсем, да все лучше, чем лапти топтать.

            Петр встретил Никиту у порога хмуро – отроду бы муж сей не весел, да и радоваться нечему – Стенька до дома так пока и не дошел. Вот тут уж Никита всерьез озаботился – чувствовал он вину свою за то, что товарища покинул. А вдруг, неровен час, лежит он в канаве с переломанными ребрами где-то на окраине Людина конца?!

            - Хмельное пили? – сурово спросил Культяпа Никиту.

            -Было… - Нехотя ответил парень. – После того и пропал он.

            -Щенки блудливые, - буркнул Петр. – Мне не столь жаль стервеца – вернется, куда он денется, не впервой уж, сколько досадно, что рожь ему доверил продать. Чуяла моя душа, что нельзя дурню сие дело вверять!

            -Да вот деньги, я у перекупщика забрал, когда Стеньку искал, - Никита скоро передал калиту, Петр при этом заметно успокоился. Калиту он, однако, распростал и деньги аккуратно пересчитал. Делал он это неспешно, со смаком и расстановкой.

            -Ты гляди, еще и цену дали, - с удовольствием заметил он. – Что ж, чурбан мой совсем без денег остался?

            -Было у него еще. Немного, правда.

            -Немного – меньше пропьет, скорее возвернется, - с неожиданной злобой воскликнул Петр. – Радует меня Господь хозяйством справным да растущим имением, а вот на детушках пожадничал. И старшие-то на морозе зачатые, а этот и вовсе дурак!

            Никита ожидал от Петра брани и в свой адрес, ведь был Культяпа нравом крут и в ругани несдержан, однако гроза пролетала мимо головы вьюноша. Что-то не так здесь было. Петр словно тянул с чем-то, не решаясь в разговоре перейти к главному.

            Холодея, Никита осторожно спросил:

            -А батя-то как, дядь Петро? Немоглось ему, как меня в Новгород снаряжал. Оклемался за неделю, аль хуже стало?

            Петр, пряча глаза, тихо вымолвил, да и то не сразу:

            -Не оклемался, сыне. Помер третьего дни отец Онуфрий, вчера схоронили. Не поспел ты, Никитка.

            Никита ошалело смотрел в землю, не в силах вымолвить не слова. Он мял в руках беспомощно шапку, пытаясь объять разумом страшные Петровы слова, да все никак не выходило – словно небо внезапно обрушилось на его бедную главу.

            -Все в последний день тебя вспоминал,  - заговорил Культяпа, чтобы заполнить тяжелое молчание, - Деньжат тебе оставил малость – Матрешка прибрала, зайди к ней, прими. Не стали мы тебя дожидаться, вьюнош, ибо не знали, когда воротишься, да и земля подмерзать стала, после не расколупаешь вовсе.

            -Батя, - выдавил вдруг Никита и осел на порог. Заплакал он тяжело и тихо, не как отроки, а как взрослые мужики плачут. Плачут редко и скупо, в минуты самой страшной тоски. Разом кончилась вдруг Никиткина юность, остался он один на белом свете, без отеческого совета и наставления. И всего тяжеле, что не смог он с отцом проститься, оставил умирать старика среди чужих людей.

            Петр аж закряхтел от неловкости.

            -Ты бы, паря, может на двор бы зашел? Аль водицы тебе поднести?

            Никита шапкой развез слезы по лицу и шмыгнул носом:

            -Да нет, дядя Петро. Ты ступай, а я тут чуток посижу, отдышусь, а опосля домой пойду.

 

***

 Затосковал Никита. Сил у него не было видеть перед собой опустевшую избу, в которой никогда уж не услышит он батиных шаркающих шажков. Сил не было смотреть на родимое село, на добрых соседей, участие которых лишь злило теперь его и досаждало. А в сторону погоста у покосившейся церквушки и вовсе мочи нет глянуть – туда, где склонились друг к другу два креста – серый, высушенный – маменькин, и совсем свежий, в зазубринах – батин. Опротивело все, что на глаза его попадалось – ранее такое привычное и родное, а теперь вдруг разом – постылое, ранящее больно воспоминаниями. Овладело вдруг парнем неясное беспокойство, захотелось сбросить с себя всё - старое, привычное, сонное, но теперь уж не нужное и не имеющее смысла после отцовского ухода. Как ветхую одёжу, захотелось отряхнуть даже дух родного дома, даже сень его.

            Не стал он дожидаться сороковин. Сторговался с Культяпой и отдал ему избу в обмен на коня и пять рублев в придачу – Культяпе выгода с оказией, ему к осени старшего сына женить. Раздал Никита за бесценок соседским бабам кур да козу с козленком, горшки да холсты, что еще от матери остались. Что помельче - плошки с кандейками - добрым людям раздарил о себе на память. Храм закрыл, ключ соседям отдал, Матрешке с Васильком, чтоб новому попу передали. Просил лихом не поминать и молиться за странника, да и махнул прочь из Вереек, туда, на Восток.

            Уже сворачивая к большаку, приметил Никита на мостке у речушки Верейки четырех девок, полоскавших белье. Уж студено было, речушку приморозило, так, что пришлось девкам палками полынью разбивать – такое уж время, кончились теплые деньки, зато всаднику самое время в дорогу.

            Среди девок увидел Никита знакомую тощую фигурку – Машка, Дарьи-вдовицы воспитанница. Шел ей теперь 12 годок. За лето Машка чуть подросла, вытянулись у нее руки-ноги, шея, казалось, стала еще тоньше, а нос заострился пуще прежнего – цапля, а не девка. Глаза, правда, ясные, озорные, да за словом в карман не полезет – уж такая язва!

            Быстро-быстро перебирали руками девки, полоща поневы в ледяной воде. От холода голые руки и носы их посинели, вокруг клубились облака пара от горячего их дыхания, но мороз не пугал озорниц – то и дело от помоста слышались взрывы их звонкого хохота. Никита, пребывавший в настроении самом сумрачном, поначалу хотел проехать мимо, не обращая на себя внимания, но передумал, завернул коня, приблизился к мостку и встал чуть поодаль. Подружки притихли, выжидая.

            -Машк, - окликнул парень. – Здрава будь! Подь-ка сюды.

            Машка уж и встала было ему навстречу, да осеклась да приостановилась.

            - Экий княжич! Кликнул - побежала! – задиристо отозвалась она.

            Никита нахмурился.

            - Вот же дура! – в досаде молвил он. – Я не в рюхи с тобой играть собрался, иди, раз кличут, мне недосуг.

            -Такой у нас князь-государь объявился, верхом на вороном коне, прям жених первый на округу, - игриво вступилась Татьяна, Машкина подруга. Татьяна была на пару годков постарше Машки, и уж совсем баба – дородна да грудаста.

– И где это мы конька раздобыли? Никак обокрали кого на большой дороге? Иль полюбовница богатая раздарилась?

            Машка тем временем нехотя оставила подруг и вразвалку пошла к нему.

            Когда Машка приблизилась, Никита спешился:

            -Отойдем?

            Девки  мигом сгрудились, перешушукались о чем-то и прыснули сдавленным смехом. Машка за спиной показала им костлявый кулачек. Никиту злили эти детские шалости – себя он уже считал взрослым мужиком, и к Машке отношение его было снисходительное – чего взять с дитяти? Не рад он уже был, что окликнул егозу.

            -Я тут ехать надумал… - сквозь зубы молвил он, не глядя на собеседницу.

            -На время аль как? – живо спросила Машка.

            -Как бог даст, пока не на день, - пробурчал парень. Он помедлил, словно не мог решиться на что-то, а затем полез за пазуху и достал небольшой узелок.

            -Тут я батины вещи разбирал, - пояснил он, разворачивая узелок, - Нашел маменькины коральки. Мне они не к чему, думал с оказией брата супружнице отдать, да бери уж ты.

            Никита протянул руку. На его ладони лежали маленькие красные бусики. Смущенная Машка обмерла от неожиданности и залилась краской до самых ушей.

            -Спаси Бог, - молвила еле слышно и приняла подарок.

            -Носи на здоровье. Это тебе в утешение, за то, что в детстве за патлы таскал, - усмехнулся Никита.

            -И куда ж ты теперь? - спросила Машка, не глядя на парня – смущена была.

            -В Юрьев Польской.

            -Чай, далече? Как же ты там? Знакомцев ведь нет?

            -Есть люди, не пропаду, - ответил Никита неопределенно. Машка все не смотрела в глаза, вертела в руках теплые бусики – нагрелись за пазухой у дарителя. Никита с жалостью смотрел не ее острые плечи, выступающие даже через .

            -Ох и страшна ж ты, девка, - вдруг сказал он. Машку словно по лицу хлестануло. – И кто ж тебя такую замуж возьмет?

            Пока Машка в смешении пыталась сообразить, как бы ответить побольней да поязвительней, парень вдел ногу в стремя и легко вскочил в седло.

            -Бывай здорова! – бросил Никита через плечо, и ускакал, поднимая копытами облачка искристого инея.

            Машка давилась злыми слезами. Вот ведь человек! Сделал доброе дело и тут же все испоганил – хуже некуда!

            -Машутка, - раздался за спиной оклик Татьяны. – Не обидел он тебя там, тать окаянный?

            Машка поспешно припрятала бусы.

            -Да тонка у него кишка, чтоб меня обидеть, - весело отозвалась Машка, но к подругам все не оборачивалась, чтобы не видели они ее слез.

 

XI

 Виссарион смотрел на Зою и просто диву давался – что с этой девушкой, которую ранее видел  он перед собой долгие месяцы. Отчего он не замечал в ней прежде того, что нынче проступило в ее облике и характере отчетливо и дерзко? Откуда взялась эта властность, горделивость и своеволие?

С тех пор как Зоя стала невестой московского князя, на ее содержание и приданое папа выделил немалые средства. Гардероб ее теперь ничем не уступал гардеробу знатной сеньоры, ее более не рядили в скромные темные платья; времена, когда единственным ее украшением была золотая цепочка с крестиком и нить жемчуга, плетенная в кудри, безвозвратно миновали. Теперь Зоя сама выбирала, что ей надеть и как себя украсить, к ее услугам были лучшие портные Рима, специально для нее из-за моря доставили отменный аксамит, парчу и шелка. Изголодавшаяся по роскоши и ярким краскам, Зоя словно пыталась наверстать упущенное. Она выбирала для себя самые яркие наряды, самые массивные драгоценности. Теперь никто не упрекал ее в том, что  она пользовалась белилами и румянами. Противная старуха Франческа, столько времени  шпионившая за девушкой и отравлявшая ее жизнь, куда-то исчезла, словно сама собой, словно ее и не было, а ее место заняла целая стайка расторопных и невероятно почтительных девушек-служанок. 

Зоя очень, очень скоро привыкла к этой жизни. Теперь ей казалось, что она наконец-то добилась того, что причиталось ей по праву рождения. А то, что ей пришлось какое-то время  скитаться и терпеть нужду – нелепая ошибка судьбы, которую провидение исправило вовремя и справедливо. Она, как должное, приняла раболепие и почтительность окружающих, их улыбки, ставшие вдруг такими ласковыми и многочисленными, поклоны, лестные  слова , обильно расточившиеся из уст людей знакомых, ранее ее почти не замечавших, и незнакомых, встречавших и принимавших ее с восторгом.  Теперь ей почти ежедневно наносили визиты сеньоры знатные и знаменитые, жители Рима и приезжие, лица духовные и светские. Все стремились поклониться бывшей деспине Морейской, ныне невесте загадочного московского князя, словно и не жила она в Риме несколько лет, а прибыла сюда лишь недавно. В глазах бесконечных посетителей, чьи лица слились в непрерывную череду, Зоя читала откровенное любопытство и изумление, словно она была редким животным, как тот слон, которого когда-то привозили на Корфу. Странно было чувствовать себя диковиной, но внимание гостей льстило Зое и развлекало ее.

Теперь она сидела на высоком резном стуле перед  Виссарионом Никейским и угрюмо взирала на него с нескрываемой досадой.  Опекун продолжал при случае наставлять Зою по старой памяти, но в последнее время его голос звучал растерянно и отстраненно, в глазах застыло огорчение, и проповеди его теперь были кратки и прохладны.

-Дочь моя, как духовного пастыря твоего и старика, заменившего тебе отца, меня расстраивает твое легкомыслие и расточительность.

Зоя недовольно изломала брови и капризно надула губы, но промолчала.

Виссарион продолжал:

- Та легкость, с которой ты отказалась от богословских бесед и изучения духовной литературы , заставляет меня усомниться в твердости твоей веры и искренности прежних твоих признаний.

-Уж не пытаешься ли ты уличить меня во лжи, святой отец? – фыркнула Зоя.

Старик опустил глаза, чтобы Зоя не видела его гнева.

-Наряды и украшения намного больше интересуют тебя, дитя мое, чем духовная чистота и долг перед опекунами, это очевидно, - тихо молвил он. – Это естественно для создания юного и не искушенного, но для тебя, хлебнувшей из горькой чаши испытаний и потерь, легкомыслие сие непростительно.

Зоя чувствовала, что в ней кипят чувства, доселе ей неизвестные. Гнев окрасил ее пухлые щеки, даже через густой слой белил видно стало, как тревожно порозовела кожа.

-Я вкушала от даров Святой Римской церкви со смирением и благодарностью, - произнесла она глухо, стараясь сдержать ярость, - Не хочешь ли ты, отец мой, потребовать от меня отказаться от малых радостей земных, столь лестных моему возрасту и положению? Небеса долго испытывали меня, однако милосердие Господа безгранично, он не требует от меня терпеть лишения и впредь. Господь, наконец, повернул ко мне свой светлый лик после долгих лишений. Должна ли я отвергнуть его долгожданную милость во имя твоей прихоти?

Дерзость ответа поразила кардинала. Он с горечью осознал, что он совсем не знает этой женщины с горящими глазами, которую ранее считал кроткой и послушной. Он растерянно смотрел на Зою, не находя нужного ответа. Девушка, увидев искреннее его огорчение, несколько смягчилась – ведь этот скучный старик может разозлиться и расстроить ее свадьбу.

-Святой отец, не сомневайся в моей вере и преданности, - вкрадчиво проговорила она, стараясь придать мягкость своей улыбке. – Наряды и каменья не вредят моей любви к Богу, а лишь укрепляют ее. Моя слабость не преступна – ведь даже святейший Папа большой поклонник драгоценностей, да и прочая мирская роскошь ему не претит, чего же ты ждешь от меня, его смиреной рабы?

Виссарион еще больше нахмурился: мало того, что девица дерзка, она еще и хитра, как кошка. Возразить ему было нечего – сам Папа подавал дурной пример грешным мирянам, доведя свое сребролюбие до вызывающей очевидности. Священник вздохнул.

-Дитя мое, - произнес он задумчиво, - Гнетет меня не страсть твоя к шутовским нарядам и побрякушкам, а тяжкий грех предательства и неблагодарности, в который ты, как я вижу, рискуешь впасть с легкостью.

-Не опасайся понапрасну, отче! Я не забуду своих благодетелей.

Тем временем в дверь заглянула служанка, многозначительно кивнув. Зоя ждала очередных посетителей: сегодня ей должны были представить флорентийскую сеньору Клариче Орсини и сопровождавшего ее поэта Луиджи Пульчи. Не стесняя более присутствия кардинала, она потянулась к изящному флакончику с помадой. Мазнув по толстым губам жирным слоем кармина, она гляделась в зеркало, явно довольная результатом. Затем Зоя бросила на Виссариона взгляд, полный удивления, словно для нее было сюрпризом то, что он до сих пор находился в комнате. Кардинал слегка поклонился и направился к выходу. Удручен он был до чрезвычайности.

 Продолжение



Tags: разное, роман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments