agritura (agritura) wrote,
agritura
agritura

А я тут вот пишу...


Взялась я писать исторический роман времен Ивана III. Вот, сегодня первую часть осилила (части небольшие). Кому лень читать, так хоть поздравьте меня с первыми пятью страницами.

 I

Около полудня продрогший соседский мальчишка, пробегая мимо поповского двора, прокричал, что на постоя-лый двор пришел обоз «с боярями». Отец Онуфрий, добрая душа, поспешил к путникам – может, помощь какая нужна, да и новостишки, поди, какие полезные люди приезжие принесли. Много их нынче, скитальцев; бежит народ из Москвы: железа (1) – штука нешутейная, тут не забалуешься. Вымирает, говорят, в великокняжьем граде народ христианский целы-ми слободами. Отец Онуфрий, человек праведный, добросердечный и, чего уж греха таить, до разговора охочий, выхо-дил к каждому большому обозу, предлагал помощь и постой, когда на постоялом дворе мест не было. Иногда отворял, если просили, крохотную деревянную церквушку, не дожидаясь обедни – поклонится опечаленный путник закопченным иконкам, сердце размякнет, да, глядишь, оставит деньгу-другую на поддержание храма Божьего. Жадно ловил старик новости да слухи московские, словно надеялся запастись ими впрок, чтобы хватило на долгое время, когда стихнет мор, вернуться горожане на свои места нажитые, и перестанут что ни день на проселочной дороге месить грязь телеги ски-тальцев, увязая в разъезженных колеях. Потечет тогда жизнь в Верейках по-прежнему – сонно да неспешно.
 
Кликнув с собой сына, 12-летнего Никиту, Онуфрий вышел со двора и зашагал в сторону дома Петра Культяпы, сурового мужика, который,  как и отец его, и дед, держал при яме 2  постоялый двор – и себе прибыль, и людям отдохно-вение.
 В нынешнем году весна в Верейках  все никак не вступала в свои законные права. Вроде бы и потеплело на Светлое Воскресенье, да и опять солнышко на попятную. Вот в иные годы нагрянет теплынь в самом начале мая месяца да  как-то разом. Еще стоит, бывало, талая вода в придорожных канавах, а уж бушует по садам бело-розовая кипень, жужжа пчелами и заливаясь птичьей мелюзгой. Нынче же и духу нет – холод промозглый, ветры злые, вот-вот мороз стукнет.
 Вот студено-то! Куцый зипунишко отца Онуфрия, накинутый на линялую рясу и подпоясанный вместо кушака куском бечевы, спасал от холода плохо. Ветрище рвал из-под скуфейки блеклые космы; чтобы не лишиться своего утло-го убора, священник то и дело придерживал шапку рукой. Онуфрий шел скоро, почти в припрыжку, пританцовывая от холода и стараясь обминать стылые лужи. Рядом, ссутулясь, вышагивал долговязый Никита. Отрок на добрую голову был выше отца; не по годам рослый да статный, рядом с невысоким родителем он невольно горбился. «Жердина нетеса-ная, - ворчал, бывало, поп. – Дал Бог росту, да не дал разумения». Никита в последнее время огорчал старика – за книги не усадишь, к Закону Божьему неохоч, целыми днями медвежат из чурок липовых вырезает да лепит свистульки глиняные. Еще пара годков, да и женить бы можно, а у вьюноша одни бирюльки детские да прочая безделица в голове.  Как матушку схоронили, так и растет сам по себе балбесина, как буйный репейник у дороги – крепкий, да бестолковый.
 Никита был младшим отпрыском в семье священника, поздним и самым любимым.

Старик досадовал на отрока, но в сокровении души своей любил его без памяти и бранил сироту по жалости нечасто. Старший сын, Андриян, пошел по отцовой стезе и имел уже свой приходик в Сукромле, дщериц обеих замуж повыдавали с Божьей помощью, еще три дитяти Господь прибрал в самом младенчестве. Пять годков тому скончалась после хвори скоротечной матушка-попадья Марья Семеновна, и остался отец Онуфрий вдовствовать на пару с сыном неразумным. По хозяйству помочь отрок скор был, грех жаловаться, да к ученью вот не горазд. Да и нравом выдался не в отца – угрюм, скрытен, ни тебе разговор под-держать, ни новостями поделиться. Слово лишнее клещам из него тяни – мычит да отнекивается.

 Отец и сын приблизились к постоялому двору Культяпы. Обоз, и правда, прибыл немалый. Одна телега со скар-бом оставалась на улице, видать, ставить ее уже было некуда. Стайка любопытных старух и детворы ежилась чуть по-одаль, дивясь богатой упряжи, справным телегам и ладным кафтанам холопьев. Завидев отца Онуфрия, старухи почти-тельно склонились.

 -Здоров будь, батюшка! Молвят, великого князя боярин приехал с боярыней и людьми, - скорым шепотком про-говорила одна из них, целуя ручку. Онуфрий не ответил, осенил ее крестным знамением и прошёл в ворота.
 Сам хозяин, тёмнорожий да корявый, горделиво прохаживался по двору и покрикивал на возниц, снимавших упряжь с сытых лошадей. Сыновья его, двое дюжих верзил, помогали пришлым холопам разгружать подводу с харчами – приезжий, видать, своего откушать собирался, брезгуя местной нехитрой снедью.

 Ранее у Петра Культяпы дело оживлялось только к осени, когда тянулись из Москвы на Новгород тяжелые под-воды с зерном. Весной да летом дорога тоже не пустовала, да только путники на быстроногих лошадках старались про-бежать без задержек до Нового Торга (3), минуя петров двор, разве передохнуть кто остановится на минутку да испросит воды испить, да ведь за воду деньгу не возьмешь.  Хирело в такие времена его владение, не всегда семью кормил досыта, ждал терпеливо хозяин осени. А на этот год, как снег сошел, зачал косить людишек на Москве мор, и потянулись на север тяжелогруженые обозы с беглецами, спасающимися от смертельной хвори, неся Петру Культяпе нежданное обогащение. Посыпалось в мошну его постоялое изобильно, хозяин двора приосанился да загордился. 
_______________________________________________________________________
(1) железа(устар.) - чума
(2) ям – станция на пути ямской гоньбы на Руси, где государевы курьеры могли сменить лошадей (отсюда – «ямщик»). С курьеров и ряда чиновников плата за ямские услуги  не взималась, остальные могли сменить лошадь за деньги. Обычно при ямах устраивали постоялый двор.

(3) Новый Торг - Торжок

 Петр поклонился навстречу батюшке, однако по лицу его пробежала тень досады – болтать с отцом Онуфрием ему явно было недосуг. К частым приходам старика он привычен был, и словоохотливость священника была Петру из-вестна.

 -Здоров будь, Петр, - угадав неудовольствие хозяина, старик нерешительно топтался у ворот.
-И ты здравствуй, батюшка, - сухо отозвался Петр и добавил поспешно, - там в малой горнице приказчик хозяй-ский размещается, поди, с ним погутарь, а мне за всем тут присмотреть надо.
- Надолго ль стали?
- До утра. Лошадей менять не будут.
-А всех ли разместил?
-С Божьей помощью.

 Священник едва скрыл досаду – сегодня останется он без постояльцев.
 Приезжие уже разошлись по горницам, а на дворе еще не улеглась сутолока. Красноносые от холода девки ла-потные гомонили как сороки, таща по двору узлы да подушки, в спину им посвистывали да улюлюкали бесстыжие хо-зяйские сыновья. Петр изредка лениво пошикивал на отпрысков, но без усердия; не до пустяковин ему ныне, потому как важный человек – самого великого князя Ивана Васильевича приближенного, дьяка Алексея Полуэктовича у себя при-нимает.
 Старик оставил Никиту на дворе, поднялся на резное крыльцо и вошел в большой деревянный дом на высокой подклети. Сам Петр с семьей жил в отдельной избе в дальнем углу двора, гостей селил здесь, в избе побольше, сложен-ной из нескольких срубов. Знатному гостю отвели самую большую горницу с отдельным входом, приказчик его въехал в комнатенку совсем крохотную, но всё же врозь от других слуг. Челядь домашняя разместилась в общей комнате за пере-городкой, а холопов черных и вовсе отправили в овин – тут людям и есть, и спать, и за добром присматривать.
 Дверь в горницу приказчика была отворена, жильцу только принесли обед. Не в пример своего хозяина, он, че-ловек негордый,  не стал дожидаться, пока свои дворовые сготовят снедь, и довольствовался хозяйскими щами на коче-товом наваре. Гость сидел за потемневшим деревянным столом, перед ним стаяла глиняная плошка с ароматной дымящейся жижей и дубовый жбанчик с хмельной березовицей (1). Приказчик отрезал крупные ломти от небольшой ковриги ржаного хлеба и с довольным покрякиванием прихлебывал щи грубо соструганной деревянной ложкой. Мутный пузырь на окне едва пропускал свет, в горнице было сумрачно и зябко, комнатенка плохо отапливалась. Приказчик обедал, не скинув плотный кафтан, лицо его раскраснелось от сытости и удовольствия.

  - Здоров будь, путник! Хлеб да соль, - нараспев проговорил отец Онуфрий, входя в комнатушку и стягивая шапку. Даже при его невеликом росте пришлось слегка пригнуться, чтобы не задеть низкую притолоку, при этом уныло блеснула облысевшая его маковка. Комнатенку явно ладили под кладовую, да Петр со временем и ее приспособил для постоя. В нос Онуфрию ударил запах старого дерева, вареной капусты и свежего хлебушка. – Я местный приходской отец духовный, Онуфрий. По долгу своему духовному пришел испросить, не надо ли людям проезжим какой помощи мирской иль божьего благословения.

 Боярин, уже хлебнувший березовицы и разомлевший от горячих щец, был рад нежданному собеседнику. Он не-много привстал и поклонился, широким жестом указывая на пустующую скамью.
 -Здоров будь, отче, раздели трапезу. Сейчас кликну, чтоб принесли тебе ложку да кандюшку (2).
 -Что ты, что ты! Бог с тобой! - замахал руками Онуфрий, не желая стеснять дорожнего человека, хоть крепкий дух, идущий от плошки со щами, щекотал ему ноздри и дразнил невыносимо. На скамью он, однако, присел.  Приказчик, не взирая на протесты батюшки, отрезал краюху хлеба и протянул старику.
 - Хоть хлебцем не побрезгуй, старче, - сказал он, широко улыбаясь. Ну как тут было отказаться? 
 - Как звать-то тебя, мил человек? – спросил Онуфрий, перекрестившись и с наслаждением надкусывая хрустя-щую корочку свежайшего хлебушка.

 - Федор Лисица Силантий сын, приказчик государева дьяка Алексея Петрова Полуэктовича.  Силантьичем меня все кличут, - ответил постоялец, отпивая из жбанчика.
 - Что ж вы, горемычные, со всем скарбом из Москвы бежите? Чай, мор закончится, да и вернетесь восвояси, по-молясь богу. Нечто сподручно так-то вот, все лари да рундуки за собой тащить?
 Приказчик пытливо глянул на Онуфрия, словно примеряясь, можно ли довериться новому знакомцу. Вид у стар-ца был вполне благообразный, да и березовица делала свое дело – очень уж хотелось Силантьичу поболтать. Он на вся-кий случай понизил голос:
 - Да ведь пострашнее мора княжья опала будет.
 Старик охнул в изумлении:
 - А я гадал – от железы бежите. Так ведь, поди, хозяин твой – князя тиун (3)  наиближайший!
__________________________________________________________________________

 (1) хмельная березовица – популярный в средневековой Руси алкогольный напиток из березового сока
 (2) кандюшка – род мелкой глиняной посуды
 (3) тиун(устар.) – княжеский или боярский управляющий, чиновник
 (4) Василий Второй (Темный) в 1446 году был ослеплен своим соперником в борьбе за московский  престол  Дмитрием Шемякой.

 
- Был наиближайший, а стал опальный.  Еще при батюшке нынешнего великого князя, светлой памяти князя Василия Васильевича, первый помощник был.  Степенный человек, не суетный, рассуждением лепый. Василь Васильевич его возвышал, говаривал, бывало: «Полуэктыч – руки и очи мои» 4.
Да и князю Ивану Васильевичу советчик был первый. Не раз его с порученьями посольскими в дальние уделы отсылали. Ведь ярославские вотчины его стараниями нашему князю отошли.
 - Так отчего ж молодому князю хозяин твой стал не люб? – от изумления бесцветные глаза батюшки округли-лись.
 - Ох, не знаешь ты ещё, видать, мил человек, какое горе у нас на Москве приключилось, окромя мора, – старик, затаив дыхание, покачал головой. Приказчик выждал со значением, томя собеседника. – Матушка-то великая княгиня Марья Борисовна третьего дни ведь померла.
 Вот это была новость! Не зря спешил Онуфрий на постоялый двор! От таких новостей мигом позабыл старик свое огорчение, что постояльцев для него не нашлось.
 - Железа?!
 - Ох, лучше б железа. Умерла в одночасье. Как к обедне шли, уже бледна была, в храме и вовсе чувств лишилась. Пока в палаты несли, уж не дышала почти, а к рассвету отошла.
 - Что ж за хворь с ней приключилась? – старец слушал жадно, боясь пропустить хоть слово. – Аль квёлая была?
 - За день еще здорова была, как кобылица годовалая. Княгинюшке ведь тридцати годков ещё не было. А сейчас слушай, отче, да смекай, чего вслух не скажу. Как в гроб княгиню положили, дуть ее начало во все стороны, как опару. Тело распухло пребезобразно, так, что бока из домовины повыпячивались. За пару часов рубаху ее погребальную по швам распустило. Покров парчовый поначалу до земли свешивался, а как тело пухнуть стало, до бортов домовины задрался. Наскоро земле придали, чтобы не разорвало ее вовсе.

 - Отравили?! – ужаснулся старик. Силантьич многозначительно поднял брови и неопределенно пожал плечами:
 - Уж и не знаю, разное молвят.
 - Князь-то, поди, убивается. Как-никак, еще детками их сосватали.
 - Не было князя при том, в Коломне он на то время пребывал.
 - Неужто и схоронить супружницу не приехал?! – отец Онуфрий поежился. От разговоров таких стала ему вдруг темная горница совсем уж неуютной и сырой. Силантьич опять пожал плечами – думай мол, как хочешь.
 - А боярин-то твой чем провинился? Неужто на него подозрение какое пало?
 - Не на него, а на супружницу его, Наталью-свет Федоровну, - захмелевший приказчик вдруг всхлипнул. – Вот ведь на ангельскую душу напраслину возвели. Наталья Федоровна с давних лет в услужении у великой княгини пребы-вала, а до этого – у княгини Марьи Ярославны, матушки князя. Добрейшей души женщина, да вот только с княгинюшкой молодой не заладилось у нее. Марья Борисовна-покойница при муже тише воды была, робела она Ивана Васильевича, да и, право слово, не хаживал он в бабий терем неделями, а с боярынями своими да прислужницами инда крутенька бывала. Наталья Федоровна у княгини-матушки Марьи Ярославны, дай бог ей здоровья, всегда в чести была за услужливость да расторопность. Подзовет, бывало, старая княгиня Наталью Федоровну к себе в светлицу по старой памяти, посадит за пяльцы и давай расспрашивать: то да сё, что там, расскажи, в тереме княгини Марьи Борисовны происходит, какие мыс-ли да веяния? Перед давней попечительницей своей разве утаишь что? Доходили слухи об этом и до великой княгини, гневалась она нередко на нашу Наталью Федоровну, бранила и от себя удаляла.

 - Иээх, страсти-то какие у вас там на Москве! – перебил старик. Приказчик продолжал:
 - Наталья Федоровна по всё время в печали пребывала от княгининой немилости, а тут как раз случай выдался выслужиться. Впала Марья Борисовна в кручину, потому как князю великому она давно опостылела. Прижила она от него сына единого, Ивана Молодого, да и на том любовь княжья, похоже, кончилась. Князь давно уже жены сторонился, ночевать в княгинином тереме не оставался и часто при людях казал ей свое нелюбие. Замыслила княгиня в недобрый час супруга своего приворожить, чтоб возвернуть его в свою опочивальню, да тут как раз Наталья Федоровна и подвер-нулась. Сказала она при случае великой княгине, что известно ей о знахарке Феофании, которая весьма в таких делах искусна. Княгиня этой новости обрадовалась да приказала немедля послать к чародейке. Посредницей вызвалась быть жена казенного подьячего Боровли Степанида. Сбегала она к знахарке, та ей сказала, что нужна княгинина вещь носиль-ная, чтобы ее заговорить. Снесла Степанида к знахарке княгинин пояс расшитый, да вскоре с поясом заговоренным об-ратно вернулась. А пояс тот княгиня надела аккурат в то утро, когда ей занемоглось.

 - Ох, горе какое! – воскликнул Онуфрий.
 - Уж чем не горе? – кивнул Силантьич. – Когда княгиня таким дивным манером скончалась да опухла по смерти, стали расследовать, кто горемычной мог отраву поднести, тут все хором на Наталью Федоровну и показали. Дескать, она от княгини по всему времени опалу знала, зла на нее была и с  досады порешила ее извести, поднеся пояс, отавой напи-танный. Приступили к горничной нашей Фекле, которая неотлучно при Натальи Федоровне была. Она поначалу давай запираться, тут ее посекли маленечко, она во всем деле со знахаркой Феофанией и призналась. Кинулись ту Феофанию брать, а ее и след простыл, и окна в избе досками заколочены.

 - Эх, темное-то дельце.
 - Князю о том доложили. Примет-то явных, что смерть княгинюшки – нашей хозяйки рук дело, нет ни одной. Чародейку могли сторонние недруги подкупить, да и с поясом заговоренным неувязочки. Пояс Степанида в голых руках несла и живехонька-здоровехонька. Да и, сказать по правде, княгиня не на одну Наталью Федоровну серчала, многие боярыни и прислужницы из ее окружения под опалой побывали и могли покойнице зла желать. Так или иначе, воспалил-ся князь на хозяина нашего и прислал гонца с указом – гнать Полуэктовича из Москвы вместе со всем двором его и до-мочадцами, чтоб не смел боле на княжьи очи показаться. Вот так дьяк государев за бабьи дела безвинно пострадал. А ведь человек поднялся из тлена подножного – роду-то Алексей Петрович не самого знатного, только умениями своими и стараниями и выдвинулся. До самого порожка княжьего престола дотянулся, а теперь вот рухнул в бездну тёмную. А с ним заодно и мы все претерпеваем безвинно, - Силантьич снова всхлипнул.
 - Ох, горемычные! И куда ж вы теперь?
 - В Новгород. Там своим двором живет свояк Алексея Петровича. Новгородским княжьи опалы не указ, взялся  сей добрый человек приютить нас всех со всем нашим скарбом. Здесь решили на ночь голову приклонить, ибо хозяюшке занемоглось от горьких слез беспрерывных да холода.
 Приказчик примолк. Молчал и отец Онуфрий. В голове его роились мысли от такого потока новостей небыва-лых.
 - Вишь, как Нечистый народ нынче мутит, - вымолвил, наконец, священник. - Истину говорю, жди конца света, чуть поболе десяти годов нам всем осталось. И мор, и смута, и стужа вот небывалая…
 Силантьич подхватил:
 - …А еще, молвят, как лед сошел, выло беспрестанно озеро Ростовское страшным голосом цельные две недели. Правду старики говорят – конец скоро придет всему миру христианскому.
 - Страх на людей нашел – все конца света ждут. В храм чаще ходить стали, постятся усерднее, да вот только, говорят, по колдунам да ворожкам тоже зашастали. Не дремлет Нечистый, для Антихриста дорожку топчет.
 Силантьич вдруг словно спохватился.
 - А ведь нужна мне твоя помощь, отче!
 Старик разом погрустнел. С опальными связываться не хотелось, однако, долг христианский не велел отказывать.
 -Молви, слушаю. Чем могу – помогу.
 -Есть у нас в обозе девчушка одна, хворая…
 - Не гневи Бога, мил человек, боюсь я железы моровой, - воскликнул старик дрожащим голосом.
 -Не железа у ней – лихоманка, застудилась девка. После Светлой Седмицы пошла с прачкой на реку, да и свалилась в студеную воду ненароком.  Неделю уже доходит. Поначалу кашляла да горела вся, вчера всех признавать переста-ла, кликала кого-то бессвязно в забытьи. Сегодня стихла, хрипит только да дышит негодно. С минуты на минуту Господь ее приберет. Вести ее дальше никак невозможно.
 -Может здесь, у Петра оставить?
 - Ну, что ж мы человеку дело будем перебивать? Петра каждая его лежанка кормит. Да и все равно ее скоро на погост нести, от тебя ближе. Забери ее к себе, а как помрет, схоронишь. А я тебе заплачу за хлопоты. – С этими словами Силантьич полез к поясу и отстегнул калиту. На темном столе рыбьими чешуйками заблестели продолговатые москов-ские денежки.

 -Тут три алтына. И на похороны хватит, и на отпевание, и тебе за беспокойство.
 Старик вздохнул и сгреб деньги сухими птичьими ладонями.
 -Ладно уж, кажи девку.
 Приказчик и священник пошли на опустевший двор, Онуфрий поежился – студена изба, а все ж теплей, чем на улице.
 Слуги и возницы почти все уже разошлись по горницам, греться и отъедаться. Прямо посреди двора, скинув кафтаны, сопя и рыча, катались по земле сцепившиеся Никита-попович и рыжий Стенька, младший сын Культяпы. Двор был выстлан тесаными жердями, но грязищу развезло и здесь. Ни мало не смущаясь, драчуны катались в грязи, как по летнему лужку. Несколько девок да холопов, притоптывая от холода, наблюдали со стороны за дракой, да знай, подначивали буянов. Понять со стороны, где чья голова да руки-ноги, не было никакой возможности, так крепко слились в ратных объятьях два облепленных грязью вьюноша.

 -Рубаху, рубаху порвешь, орясина! – вскричал в ужасе священник и кинулся к дерущимся. Разнять отроков, од-нако же, оказалось не так просто – старик наклонился было к ним, да едва сам не получил неведомо чьим чёрным кулаком в висок, в последний миг увернулся. Он забегал вокруг, вздымая руки к небу и надтреснутым старческим голосом призывая всяческие небесные кары  на головы драчунов. Силантьич кинулся на помощь, но попович уже оседлал чумазого Стеньку, схватив его за грудки и треся так, что  из того едва дух не вышел.
 - Пусти, - неожиданно тонко запросил Стенька, - Пусти, отца с братом кликну.
 Никита продолжал нещадно сотрясать врага, огненно-рыжая глава которого мерно и страшно ударялась о жерди.
 -Пусти, твой верх! – просипел Стенька, задыхаясь.
 Никита тотчас же разжал руки, встал и принялся отряхиваться. Лицо его было покрыто слоем грязи, волосы слиплись, одежда вся извозилась. Стенька тоже медленно поднялся, сплевывая кровь из разбитой десны.

 -На этот раз твой верх, - проговорил Стенька, слегка отдышавшись, - Прошлый раз ты запросился.
 -Не запросился, - запальчиво вскрикнул Никита.
 -Ну, не запросился, да только мой верх был.
 -Убил бы ты меня, все равно проситься не стал бы.
 Отец Онуфрий налетел на драчунов.
 - Сарацины! Христопродавцы! Ироды окаянные! – голосил он, чуть не плача, - Где это видано, чтобы сыны христианские, соседи мирные, ради забавы друг на друга кулаки вздымали?! Аки свиньи в скверне избарахтались! Глянь-ка, во что порты превратил да рубаху, горе мое! Поди прочь со двора, чтобы очи мои на тебя не глядели!
 
Никита, понурясь, повиновался.
 -За воротами меня жди! – грозно крикнул ему вслед отец.
 Происшествие это так расстроило старика, что он уже и думать забыл о договоре с приказчиком. Нижняя губа его дрожала, в глазах стояли слезы.
 -Бесится отрок без матери. – пояснил огорченный Онуфрий приказчику, - драть бы его надо, да у меня все руки не доходят.
 - Занять его надо чем полезным. Отдай его в обучение.
 - Резчик он знатный. Местным плотникам намедни взялся помогать, так, балуясь, такие наличники для новой избы Ивана Зайца вырезал, что старые мастера диву дались. И к гончарному делу охочий. К Кузьме-гончару на двор часто бегает, смотрит на его работу, помогает. Тоже чудит всё – ему бы горшки да плошки делать – всё хозяйству помощь, а он все фигуры какие-то дивные лепит да свистульки для мальцов. Только негоже это все для поповского сына. У брата вон, уж приход свой. Эх… - старик в отчаянии махнул рукой.

 -Так что, девчушку-то заберешь? – напомнил Силантьич. Драка двух отроков поначалу развлекла его, а теперь приказчика, разомлевшего от сытной еды, тянуло в сон. Излияния старика он слушал вполуха.
 Силантьич подвел старика к телеге, стоявшей под навесом. Старуха, сидевшая рядом на скамье, привстала, поклонилась батюшке и потянулась к ручке. Онуфрий перекрестил ее склоненную голову.
 -Сродственница ее? – спросил старец у Силантьича. Тот покачал головой.
           - Нет у нее сродственников. Мать родами умерла, а отец запил с горя, да и замерз пьяный в сугробе.
 Священник склонился над телегой.
 -Да она дитя совсем, - сказал он упавшим голосом.
 - Девятый годок. Машкой ее звали.

 Все тяжко хворые чада схожи друг на друга. Никого смерть так не любит метить своей страшной печатью зара-нее, как невинное дитя. Вчера еще бегало резвое чадо по двору, румяное да веселое, ненаглядное для родителей своих, особенное и только на самое себя схожее, а сегодня, глядь, лежит без сил под тяжелыми одеялами, лик осунулся и пожелтел, как у воскового болвана, и не разобрать, малец это или девчушка. Онуфрий, сам сохранивший троих деток, узнал этот заостренный предсмертный лик, и сердце его зашлось печалью.
 Девочка доходила. Вокруг глаз залегли зеленоватые тени, неровное дыхание перемежалось с хрипом, только веки с паутинкой синеватых венок иногда еле заметно подрагивали. Священник пощупал лоб болезной – как лёд, вот уже и жар ушёл.

 -Кончается, - тихо проговорил он. – Поспеть бы с соборованием. Как же забрать ее? Телегу гнать?
 -Лошадок-то уже выпрягли. Может, на руках бы кто поднес? Она легкая, совсем исхудала по хвори. Эх, жаль девку – смышленая была, озорная, - заметил Силантьич, старуха при этом всхлипнула.
 Что-то промелькнуло перед глазами священника, вроде мухи белесой, а потом еще и еще. Нет, не показалось – снег, падал с потемнелых небес самый настоящий снег. Майский снег!
 - Знамение это, - пробормотал священник и перекрестился, а за ним вслед и старуха с Силантьичем. – Ох, не к добру. Не больше десяти лет, помяните мое слово! – он еще раз истово перекрестился.

            - Надо скорее забирать девчушку, туча-то нависла свинцовая. Сейчас снег повалит, присыплет вас дорогой.
 -Никита! Сюда поди! – позвал отец Онуфрий. Рослая фигура сына показалась в проеме ворот. Он с ленцой, нарочно придерживая шаг, приблизился к телеге. После давешней борьбы лицо он уже обмыл водой из колодца, надел латаный кафтан, из раскрытых пол его выглядывала черная от грязи рубаха.
 -Донесешь? – с надеждой спросил старец.
 -А на что она нам, кикимора эдакая? По дороге ведь дух испустит, – сдерзил Никита.
 -Волен болтать стал! – повысил голос отец. – Давно порот? Бери девку да неси к дому.
 Исхудалое тельце страдалицы обернули в толстое лоскутное покрывало, Никита со вздохом досады поднял ее на руки и легко, как куклу ватную, понес к воротам. Рядом, едва за ним поспевая, засеменил отец Онуфрий.

.ПРОДОЛЖЕНИЕ

Tags: Москва, разное, роман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments