agritura (agritura) wrote,
agritura
agritura

Зодчие (5)

Продолжение.

            Самое начало ЗДЕСЬ.
            Предыдущая часть ЗДЕСЬ
  

А Машка-то выжила!

Уж и соборовал ее Онуфрий, уж и рассудил, какое место возле церквушки выделить под могилку, а она все хрипит, сердешная, и хрипит, словно подвесили дитя между небом и землей, да ни туда, ни сюда не пускают. К вечеру вдруг задышала ровнее, а утром ненадолго открыла глаза, глянула на отца Онуфрия внимательно и опять впала в беспамятство. Укорил Онуфрия тот пристальный короткий взгляд – что ж это он, в самом деле? Не рано ли хоронить собрался? Скрепя сердце, накинул поп зипунишко и скуфью свою тертую, да поковылял на другой конец Вереек, где под самым лесом жила Рада Власьевна  – ведунья и знахарка. Старуху помнили еще деды-прадеды самых старых мирян, и жила она, молвят, здесь всегда. На вид, сказать по правде, была она вовсе обычная старуха – не худая, не толстая, ничем не приметная, да и совсем дряхлой ее не назовешь; бабка, как бабка. Вот только глаза у ведуньи были нездешние и муторные, чернее полночи, словно и не зеницы это, а дыры бездонные. Ходила старушка по весне в поле, забредала глубоко в лес, гуляла по бережку ручья, наклонившись низко, вглядываясь внимательно. Собирала она травы и цветы, семена и коренья, после раскладывала на аккуратные кучки, перевязывала травинкой и сушила над печкой да на чердаке. Целебные силы тех трав-мурав известны были только ей, и никто не знал, кто и когда научил тому старую Раду.

Грех, конечно, с окаянной ведьмой якшаться, да некто во всей округе не умеет лучше нее справляться с хворями. И привел Онуфрий знахарку Раду к девчонке. Осмотрела старуха дитя, ладошку в своей коричневой узловатой ладони помяла, с силой челюсти сжатые разомкнула и в рот глянула, волосы девкины для чего-то понюхала, а потом развязала узелок малый, который всегда с собой на поясе носила и достала несколько пучков сушеных трав и корений. Накрошила знахарка потемневшие травки в горшок, налила молока в половину с водой, поставила на огонь и принялась варить свое зелье, сопя и пришептывая. Пойло то она затем по ложечке вливала сквозь стиснутые зубы Машки, а Онуфрий тем временем придерживал хворенькую за плечи. Остатки вара старуха смешала с нутряным жиром и тем жиром щедро смазала худющую грудь девчонки. Приходила бабка и на следующий день, и еще через день, проделывая все тот же свой бесовский обряд. Ох, и кашляла первые дни Машка, ох, и надрывалась!  А потом, глядь, стала ложку со старухиным варевом жадно ловить, а потом и хлебца попросила. В две недели старуха поставила девку на ноги, хоть и долго еще ту от ветра качало.

С той поры уж второй годок пошел, так и жила Машка в поповском доме. Худа она была до чрезвычайности, лицом нехороша – востроноса да ряба, ни дать ни взять - выпь болотная. А за год вытянулась девка, стала и того плоше: руки-ноги длинные да тонкие; мосластая, нелепая, да еще и нравом язвительная. А лучше всего этот нрав несносный познал Никита, поповский сын. Сам он невзлюбил девку с первого дня, а уж как она его возненавидела - и словом не передать! Мало того, что до еды Машка оказалась жадна, мало, что парню с отцом приходится кормить эту прорву ненасытную да ладить ей какую-никакую одёжу, так еще и лавку удобную пришлось ей уступить, а самому спать на трухлявом сундуке – бате, вишь, жалко стало сироту. Сам на печи, девка – на лавке, а Никита, как смерд последний, в дальнем углу на сундуке спи! Терпеть такую несправедливость не было никакой возможности, вот и подначивал Никита Машку при любом удобном случае. Девчонка обижалась поначалу, куксилась да слезы пускала втихомолку, но после осмелела, огрызаться стала, а вскоре уж и вовсе не давала спуску обидчику. Он ей слово – она ему десять, он щипнет – она норовит кочергой огреть, он ее за косу – она бежит Онуфрию жаловаться. А за косу – это самое милое дело! Пройти мимо Никита не мог, чтобы не дернуть изо всей силы за этот ненавистный мышиный хвостик, так, чтобы аж голова у рохли ненавистной мотнулась, чтобы нос ее длиннющий задрался к небу. Сегодня с того и началось. Машка, надо сказать, скорая и ловкая в хозяйстве, мела избу, старика дома не было. Никита долго украдкой наблюдал, словно сытый кот за мышью, как скачет между Машкиными лопатками заветная косичка. Выждав верный миг, подкрался тихонечко сзади и с наслаждением дернул. Машка икнула, оступилась и чуть не упала. Быстро обернулась она, да и ткнула ловко проказника веником в лицо. Никита вспыхнул, хлопнул наглую девку легонечко по затылку, та, подпрыгнув, попыталась ухватить обидчика за волоса. Никита едва успел уклониться и резво отпрыгнул.

-Поди прочь, вражина! – звонко крикнула Машка, злобно сверкая глазами.

Никита хохотнул и показал ей кулак. Машка вновь принялась мести, поглядывая теперь в сторону Никиты в ожидании очередной пакости. Тот, посвистывая, прохаживался вдоль печи, словно ему и дела до нее нет. Шкодливый зуд, однако, озорника не покидал. Он приметил сито, в которое давеча сгреб опилки, когда строгал из чурочки котейку. Никита схватил сито и плеснул золотистыми опилками на пол, в той половине  избы, где Машка только что чисто вымела. Девчонка с визгом кинулась на Никиту, норовя ногтями вцепиться в лицо. Никита опять уклонился, но мерзавка пребольно ударила его по носу. Никита схватил Машку, приподнял ее за подмышки и отшвырнул к порогу, чтобы дрянь всю его силу почуяла и боле не совалась.

-Батюшке скажу-у-у-у! - тоненько завыла Машка и метнулась из избы.

Она забежала за угол, где на лавке стояли на солнышке Никитины свистульки, уже обожженные, но не раскрашенные; Никита приволок их вчера от гончара – сам лепил, сам обжигал. Обуял Машку злобный бес мщения, и пнула она в сердцах лавку что есть силы. Дружно посыпались глиняные поделки с лавки, разбиваясь оземь с глухим покрякиванием и разлетаясь рыжими осколками.

- Ах ты, рохля! – услышала Машка за спиной гневный возглас. Девчонка обернулась и тут же сыпанули у нее из глаз огневицы от звонкой зуботычины. На ногах не удержалась она и влетела тощим задом в пыльный кустец разлапистых подорожников. Ударил Никита в силу, по-настоящему, так, что долго потом гудела у Машки голова и сочилась кровь из разбитой губы. Ударил и сам испугался на краткий миг – не изрядно ли зашиб?

Отец Онуфрий тем временем шел вдоль поля, стежками разделенного на три клина. Рядом со священником вышагивала высокая баба, сутулая да костистая. Плат на ее голове, по всему видать, повязан был наскоро, выбивались из под него седеющие прядки.

-Видишь, Фоминична, какие новшества – завел и Фрол себе три поля. Одно вот овсом засеял по весне, на втором под осень посеет ржицу, а третье без пашни на цельный год оставил, сорняк плодит да корову с козой на него выгоняет 1.

-Да уж, непривычное дело, - закивала старушка. – Скоро, глядишь, все село так-то вот хозяйствовать будет, и так уж боле половины жильцов на три поля свои межи поделили. Хорошо родит, молвят, - робко заметила Фоминична. Поп словно не расслышал последних ее слов.

-А помню, при дедах наших мудрствований таких не было – знай, лес секли всем миром, да пеньки корчевали, да все разом пахали-сеяли. Правда, тоща земелька становилась, быстро изрождалась. И дальше в лес шли, и дальше дерева секли. Прадеды наши до самого Синего болота так высекли чащу, выжгли да распахали. А потом на прежнее место возвращались, после того, как за годков пять старая межа сорной травой порастет да отдохнет от сохи маленечко.

-Ну, теперь полегче с земелькой обходиться, да и ржица родит неплохо на трех полях, если Господь даст весну без поздних морозов. Нынче одной семьей можно меже лад  дать. Эх, когда мужик в доме, так все в хозяйстве спорится, - Фоминична всхлипнула – уж много лет она была вдовица. Ей помогали всем миром понемногу, перебивалась она и рукодельными заработками – возила в Тверь в базарные дни свое вышивание на продажу, однако пребывала Дарья Фоминична в извечной скудости – уж, известно, что жизнь вдовья безрадостна.

-Знамо – легче, да только ранее все сообща рядили: и в лесу, и в поле, и на покосе, а ныне только в храме божьем вместе и собираются. Пашни поделили, тынами обнеслись, сосед на соседа взирает с ревностью и озлоблением.

- Да, что ты, отец родной! Миром и сейчас все ладим, не огорчайся понапрасну.

Какое-то время они шли молча.

-А скажи, отец мой, - вкрадчиво спросила, наконец, старуха. – Погибель нам скоро всем придет? Правда ли, что конец света близится? Знамений-то нынче много страшных. Вон, в соседней Большихе, молвят, круги над церковью ночью видели красные, а в Петровцах по погосту аспид среди дня прополз о двух головах.

-Меньше бы ты, матушка слушала, что люди брешут, - сердито ответил священник. - Грех нам загадывать. На что Божья воля будет, то и воспримем с радостью. Молиться надо, жизнь праведную вести, не злобствовать, не стяжать. Кинулись все перед концом света грехи замаливать… От младых ногтей душу свою непорочную беречь надо, а то спохватились…

-Что ты, что ты батюшка, разгорячился, как на проповеди. Я же что?.. Нашел стяжательницу! Ан боязно все же как-то.

-На все воля Божья, Дарья, - смягчился Онуфрий. - Как-то оно уж будет.

Старик шел какое-то время задумавшись.

-Уж точно ты порешила, Дарья? – спросил он, наконец. - Чай, лишний рот.

-Да, кормилец. Совсем тошно мне стало одной. Я, как Аленушка моя померла, думала, и мне конец скоро придет, небо мне тогда с овчинку показалось, свет белый стал не мил. А вот второй годок уж пошел, а я ничего, копчу небо до сей поры. Не прибирает меня господь.

- Да ведь не стара ты еще, поди?

- Пятьдесят годов мне, или боле того, не припомню. Скучно мне, отец Онуфрий, и тяжко. Заберу девчонку к себе, будет мне хоть какое-то вспоможение, а то вечерами тоска такая берет, хоть на луну волком вой. да и дряхлею я помаленьку, из рук все валится. Мыслю, вдвоем все сподручнее будет.

- Забирай, она в хозяйстве спорая. По дому живо управляется, да и в поле можно. Научишь ее рукодельничать. Ей бабья наука нужна, из меня воспитатель в этом деле никудышный.

- И рукодельничать научу, и другим премудростям, которым мать меня на учила, а ее – бабка. Сама я зором стала слабая, еле ниткой в ушко игольное попадаю, будет мне помощница.

-Забирай, забирай, а то грызутся беспрестанно они с Никитой, как кошка с собакой, сладу на них нет. Да и, знаешь, - старик смущенно запнулся, - вьюнош мой в возраст входит… Чужая девка в доме… Срамоты потом  не оберешься.

-Готовишь его сан принять? – выпытывала Дарья.

-Ох, не спрашивай у больного здравия! – горестно ответил Онуфрий. – Увы мне, сирому, беда и посрамление! Никак балбесина не хочет сан мой духовный наследовать. Знал бы, старшего от себя не отпустил.

-Может, того… поколотить его? Розги – для размягченного разума лекарство наипервейшее. Виданное ли дело – родителю перечить? Ежели бы чада неразумные всяк отцу своему перечить вздумал, чтоб тогда сталось? Небо на землю бы упало!

- Да я уж и просил его, и увещевал, - все никак! Он, орясина такая, молчалив на вид и уклончив, а вот ежели в голову себе что втемяшит, дубьем не выбьешь. По юности лет и поколачивал, да сейчас и не поколотишь его – _______________________________________________________________________________________

 

(1) В 15 веке на Руси широко распространилась система трехпольного земледелия: поле делили на три части (клина), на одной сеяли яровые, на другой – озимые, третье оставляли под пар на год.

мне и не дотянуться, вон каков вымахал. Хочу, говорит, гончаром стать или резчиком, руки, говорит, работы просят, так что на месте, говорит, усидеть не могу. Ну, не балбесина?!

-Батюшка, да ты бы подумал, может, и не возбранять? – осторожно приметила Фоминична, - Дело-то прокормное. Сама от ремесла питаюсь, не помрет и он с голоду. Резчиком, как по мне, сподручнее. Избы всегда рубить будут, верное дело. Да и гончары справные не бедствуют.

- Да я возбранять, матушка, устал. Упрям Никитка да строптив, не волоком же его за алтарь тащить? Да и не в тати же он, все ж таки, податься вознамерился. И все одно  - придурь из придурей. Увы мне!

                Священник и Фоминична дошагали, наконец, до поповского двора. Изба у Онуфрия была справная – в год, как преставился на Москве митрополит Иона 1, миром срубили батюшке новую избу взамен старой, покосившейся. В то время еще старший сын пособлял, жил тогда Андриян при родителях, да и матушка здравствовала, да дщерица младшая на выданье была.  Весело тогда было на дворе, шумно. Недавно Никита вырезал новые наличники, такие узорные да мудреные, что все соседи дивились, заглядывали. Бревна сруба еще не потемнели от времени и ненастий, старая крохотная церквушка рядом с поповской избой выглядела сиротой неприкаянной.

            Онуфрий с гостьей прошли в ворота. Возле избы видны были следы недавней битвы: Никита угрюмо собирал у скамьи осколки свистулек, то и дело бросая злобный взор на икающую от рыданий Машку. Девка, подвывая, размазывала слезы по чумазому лицу. Кровь из ссадины сочиться перестала, но губа распухла, уродуя я без того нехорошее Машкино лицо.

            Священник ахнул и подбежал к девчушке. Он отвел ее подрагивающие кулачонки от заплаканного лица, чтобы получше рассмотреть ее рассеченную губу.

            -Батюшки-святы! – ахнул он, - Никак Никитка тебя пришиб?!

             -Ы-ы-ы-ы-ы! – выла Машка, - О-о-он, вражина!

            - Ирод окаянный! - вскричал батюшка. Он сжал кулаки и грозно вытянулся, так, что стал казаться даже росту повыше своего обычного. Никита, привыкший к отцовским укорам и обычно слушавший их в вполуха, на этот раз засопел в смущении.

            - Никогда, слышишь? - Никогда не смей кулак на бабу поднимать! Не смей даже в шутку, иначе не будет тебе моего отеческого благословения!

            - Дык все лупят…

            - Ты – ни все! Ты – своего отца сын, слуги Господнего отпрыск, не позорь ты имя мое! Мы с матушкой твоей покойницей уж на что разругаться могли, но чтобы колотить друг друга иль за патлы таскать – отродясь такого в доме не водилось! С такими же, как сам, дубинами стоеросовыми, хоть смертным боем бейтесь, а бабский народец и пальцем тронуть не смей и другим не давай. Узнаю, что завет мой нарушил – прокляну! – голос священника был высок и зычен.

            - Что ты, тятя, так разошелся, - обижено загудел Никита, - змеюка эта, подлая да зловредная, сама виновата…

            - Прокляну!!! – повторил еще звонче Онуфрий, задыхаясь от волнения.

            - Собирай вещи, Машка, - скомандовал Онуфрий, обратясь к девчонке. Воспаленный голос его все еще звенел, - Кончились, девонька, твои мучения. Дарья Фоминична доброй своей волей тебя к себе забирает.

            Машка мигом перестала выть и с изумлением уставилась на Фоминичну. Та все это время топталась и отводила взгляд, корячась от неловкости, став невольно свидетельницей семейной распри.

            - Одинокая она совсем, к старости дело идет, вспомощница ей нужна. Вдовица она уж многие лета, дочь ее, зять и внучечка о прошлом годе во время язвы моровой в Твери сгинули. Будешь ей отрада на склоне лет.

            - Никак, колотить будет? – спросила Машка с великим подозрением.

            - Господь с тобой, дитятко! – спешно отозвалась Фоминична. – Нечто я сиротку обижу? Обучу всему, чего сама знаю, приголублю, как родную. Житье у меня не княжеское, да, авось, вдвоем с голоду не помрем.

            - Ага, шагай, шагай со двора, рохля! – воскликнул в радости Никита. – Одним ртом меньше будет.

            При этих его словах Онуфрий приподнялся и хлопнул-таки по звонкому затылку бестолкового отпрыска:

            - Ступай вон! В избу иди, проклятый! Ишь, оскалился, татарва злобная.

            Никита фыркнул, как матерый котище, развернулся и пошел со двора, не глядя в сторону Машки.

            Девчушка побрела следом, поотстав на несколько шагов. Если б не надо было ей пожитки собирать, она бы и в один дом боле не вошла с обидчиком – боязно, да и зло берет от одного взгляда на рожу его бесстыжую.

            - Вовремя ты решилась, Дарья, - вздохнул священник, обращаясь к гостье. – Если б не забрала девку, боюсь, прибили б они друг друга смертным боем. Я уж и мыслить стал нелепое: и в избе с ними страшно ночевать стало – а ну как не ровен час, что недоброе сотворить удумают – придушить там во сне, или дубьем забить. Такая брань промеж ними стала, хуже самых лютых врагов. Машка-то того… девка норовистая. Спорая да ловкая, да уж если взъестся… Как уж ты с ней сладишь?

            - Да уж как-то слажу, родимый. Она, чай, тоже натерпелась без отца-матери.

            Машка тем временем показалась на пороге с малым узелком в руках – скоро обернулась. Через плечо перекинула она не истоптанные еще лапти, сама была босонога. Повязала она, чтоб в избе не забыть, на голову и новый платочек, что Онуфрий ей на Пасху подарил – всего-то и пожитков.

            - Готова я, - сказала она, сбегая с крыльца. Проходя мимо священника, поклонилась ему в пояс:

            - Спаси Господь, батюшка Онуфрий, за хлеб твой да соль.

            - Чай, не в последний раз видимся, - кивнул Онуфрий, - Пребывай и ты с миром. Ярый норов свой, смотри, Дарье не кажи. Она баба почтенная, искусница, поучись у нее. Ступай, ступай.

            Машка и Дарья пошли со двора. Онуфрий вздохнул с облегчением – никогда не знал, как с девками ладить, своими всегда матушка занималась.

            Путницы шагали все той же дорогой, вдоль нарезанных клиньями межей.

            - Ты вышивать умеешь, Машутка? – спросила Дарья, чтобы прервать неловкое молчание.

            - Угу, маменька учила немного.

            - А уж у меня Алена такая мастерица была, во всей округе не сыскать, - вздохнула тяжело Фоминична. – Сама ее обучила, а она со временем ловчее меня справлялась. Глаз верный был, да рука проворная, да на свете этом, вишь, не задержалась. Прибрал ее Господь преждевременно. Ничего, ничего, девонька, заживем теперь вдвоем, веселей так-то.

            - … Она добрая у меня была, маменька, - словно не слыша старуху проговорила Машка и заплакала вдруг горько-горько, размазывая по лицу кулачком дорожную пыль.

 

          ПРОДОЛЖЕНИЕ 

           

Tags: разное, роман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments