agritura (agritura) wrote,
agritura
agritura

Зодчие (13)

Эдвард Книпперс         

"Горящий куст", Эдвард Книпперс
Используется в качестве иллюстрации к роману:


Начало романа ЗДЕСЬ
Предыдущая часть ЗДЕСЬ


             - Прячься, прячься, дитятко! Живее в подклет полезай, да прикройся там дерюжкою.

- Да почто ж ты меня, матушка, со двора гонишь?

-Укройся, Машутка, сгинь на время! Лихие люди идут.

-Да что ж случилось, родимая? Что за напасть?

-Не спорь, не перечь, девонька. Прячься скорее! Князя московского войско к Торжку идет по большой дороге. Не миновать нам беды!

-А почто князю дома не сидится? Что ему за нужда?

- Молвят соседи, Новгород Великий воевать идет князь московский Иван Васильевич. Ох, не минуть нам опять разорения.

-Чего ж ты боишься-то так, матушка Дарья Фоминична? Чай свои они, православные.

-Да уж знамо – не татары. Да набегут ордой, хлеб по сусекам посберут, кур перебьют, меды все повыпьют. А уж если надолго станут – и вовсе беда!

-А в чем беда-то, сердешная?

-Ох, нет хуже хмельного княжьего ратника. Пойдут девок искать, да озорничать непотребно, да почнут костры жечь, да песни петь препохабные, да, неровен час, пожгут чьё хозяйство. Знаю, не раз уж таково случалось. Эх, беда-беда! Князья горечь-полынь изварят, а хлебать нам с тобой, сиротам. Незавидна ты у меня, да лучше укройся от греха подальше. Полезай, полезай в подклет. А я тебе к ночи хлебца снесу.

 

***

 

 

Великий страх охватил новгородцев.

Через Святые врата с воплями и стенаниями шествовала вереница увечных – жалких калек, изуродованных окаянными злодеями, воинами князя Холмского. В первой  же сече под Коростынью одержали  клятые московиты победу над новгородцами, пять сотен порубив  и взяв большой полон – три сотни воинов. Да вместо того, чтобы свершить над ними правый суд, изувечили несчастных, урезав им  носы и губы, иным выколов глаза, да так и отпустили. Сорвали супостаты с пленных оружие и доспехи, пометали их в воду, побрезговав принять имение побежденных, выкрикивали при том слова хульные и бранные. А еще поимали лошадей сотни три да отправили их в Псков на продажу, глумясь и изголяясь, и сетуя, что больно уж клячи худы и недородны.

Брели теперь калеки по улицам родного города, еле волоча ноги от боли и несчастья, нежданно свалившегося на них.  Вид сиих страдальцев, изуродованных, окровавленных, обреченных отныне жить среди своих собратьев в сирости и призрении,  вызывал у новгородцев ужас и сожаление – то, чего и жаждали воеводы Иоанна Васильевича, великого князя московского.  Были и те, кого изуверство вражьего войска разъярило – пуще прежнего возжаждали таковые идти на князя московского Ивана.

Калеки, бредущие по иссушенной дороге, вздымали клубы пыли, давясь ею и кашляя. Пыль застилала глаза и встречающих скорбную процессию, забивала их носы и глотки.  От вездесущей пыли за лето уж все натерпелись.

Небывалая жара навалилась этим летом на Новгород, обмелив большие реки, перекрыв малые и иссушив болота. Еще в начале апреля прекратились привычные для этих мест обильные дожди. Вода, испокон веку защищавшая Новгород со всех сторон от докучных врагов всю весну, лето и осень, аж до самых морозов, отступила из окрестных земель. Липкая дорожная грязь, извечное проклятие для путника, конного иль пешего, уже к середине мая превратилась в эту вот легкую пыль, досаждающую, однако пути не преграждавшую.  Лишившись природной своей защиты, в этот роковой год новгородцы стали особенно уязвимы. Казалось, сам Господь отвернулся от жителей Великого Новгорода.

Разобрали по домам увечных стенающие женки,  утихла гомонящая в смятении улица, улеглась пыль, и солнце скатилось к западу, оседая в туманах, а осталась над городом висеть тревога и опасение, и долго еще по домам у лучин велись пересуды тревожные, долго гомонил народ, ожидая худших несчастий. Давно уже ушел посол к Казимиру литовскому, да только не было с Запада ни обещаний, ни иных вестей. Казимирово войско, которое со дня на день обещала Марфа Семеновна, все не шло, зато подтягивались к Новгороду вражеские войска. Доходили вести тревожные – кликнул, дескать,  князь Московский Иван своих князей служилых вести ополчения на Новгород, и отозвался царевич татарский Данияр Касимович, и псковитяне, Новгород давно ненавидящие, под началом своего князя Василия Федоровича и тринадцати посадников, тверичи с князем своим Юрием Андреевичем и многия людьми, и братья великокняжеские Юрий да Борис с дружинами, да Андрей Васильевич Большой, да и сам князь, говорят, уж в Торжок привел войско.

А как-то раз вечером прибежал  в город одинокий гонец, настегивая загнанного коня. Черный лицом, без остановки проскакал он на Неревский конец, к Розважьей улице, где стоял огромный дом Марфы Борецкой, посадницы. Там ныне каждый вечер собирался совет бояр и именитых людей новгородских, кои ратовали за дружеский союз с польским Казимиром. Люди гордые и строптивые, они и были виновниками нынешних новгородских несчастий.

Еще по весне начались знамения и знаки недобрые, Новгороду погибель сулящие. Зашептал народец посадский:  вольна стала Марфа Семеновна судьбы решить да властвовать, вольна, не пуглива. А надо было слушаться пастырей церковных.  Почто выгнала соловецкого старца Зосиму, защиты от боярских притеснений просящего? Только после укорения вечевых старшин Марфа  свою гордыню смирила и пустила инока в свой дом на пир, да уж н кого сие не возрадовало. В самый разгар пира расплакался вдруг Зосима горючими слезами: «Вижу, - говорил, - горести великие для дома сего. Вижу сих, – и в сторону бояр пирующих кивнул, - без голов!».  Не принял никто всерьез тогда слова старика, а прислушаться надо было бы. Нет единения между жителями Новгорода. Бояре вечевые в сторону Москвы все чаще посматривают.  Митрополит устранился: «Не хочу, - говорит,  - Свою седую главу под московские топоры подставлять. Одно дело – против Пскова идти, а другое – супротив великого князя!» Чернь лишь исправно за Казимира кричит, да все за посулы да за подкупы. А сам король польский, князь литовский, молчит, Иуда окаянный. Доносят, что занят он Моравской войной, да только Новгороду от этого не легче. Михаил, князь Киевский, ко двору не пришелся, много воли своим людям дал, да почал яро притеснять новгородцев – да так, что чуть с моста в Волхов не слетел. Еле унес ноги со своей дружиной, а уходя еще и посадские слободы пограбил.  Не от кого теперь ждать вспоможения, все отвернулись от Марфы. Гневается, видать, Господь на горделивую посадницу.

А посланник тем времени вошел в дом, и с улицы через короткое время послышались горестные бабий крики – знать принес гонец худые вести.

А вести были, и правда, не добрые: разбили войска Ивана Московского новгородцев на Шелони, неподалеку от речушки Дрянь, у деревни Мусцы. Разметали недруги и судовую рать, и пешее войско. Новгородцы, наспех снаряженные  и худо обученные, к ратному делу не привычные, сбились в кучу, завидев московских конников, смешались, аки робкие агнецы, к закланию смиренные.  Несколько тысяч народу посекли в страшной битве московиты, и еще стольких же поимали в полон. Среди пленных был и сын Марфы-посадницы Димитрий.

А еще через неделю иной гонец прискакал на взмыленном коне прямо к Марфиному дому. В тот день Марфа была одна, только ключница где-то бродила по горницам, да девки сонно мурлыкали протяжную под окном. Зной, такой не привычный, такой изнуряющий, утомил новгородцев, тревога витала в городе, да и у самой Марфы на сердце было муторно.  Как там любезные сыны? Что с ними сейчас?

Гонец спешился у порога, не решаясь подняться на крыльцо.

-Хозяюшка! – кликнул он, а как завидел  посадницу, появившуюся в сенях, сбил с головы шапку и поклонился в пояс, спешно пряча глаза.

-Здрава будь, Марфа Семеновна, - пргогугнивил он, воротя лик на сторону и все не решаясь глянуть Марфе в очи. Как раненая птица, с мольбой смотрела она на запыленного мужика в дорожном кафтане. Никогда ее гордые очи не глядели с такой надеждой и прошением на худородного.

-Говори же гонец! – воскликнула она в нетерпении. – Казни иль помилуй, но лишь не молчи!

Гонец, наконец, поднял очи,  и обратил зыбкий взор на Марфу. Статной бабе шел шестой десяток, но по сей день была она хороша – княжеская посадка головы, стройный стан, взгляд орлицы. И как такой вонзить в сердце острый нож?

-Сам князь Иван Васильевич их судил. На утренней заре отсекли головы Василию Селезневу-Губе, Куприяну Арбузьеву да чашнику Иеремии Сухощеку. И Дмитрию. Сыну твоему.

Холодная жаба лежала не сердце у Марфы еще до того, как прозвучали сии слова. Знала она, даже уверена была, что тем и кончится княжий суд, готова была. Мыслила, что готова. Тоска давила грудь, но малая искра надежды все же теплилась в затаенных уголках ее души – а ну как сжалится, не лишит ее князь Иван  последней радости – греться на старости лет в свете очей сыновних. Но нет, не сжалился супостат. Знать гневается Господь на Марфу, раз отнимает у вдовы одно дитя за другим. 

И легла темная пелена на гордое чело. Скрутило тоской неизбывной зачерствевшее Марфино сердце. Сердце гордое и неистовое, но все же бабье, уязвимое; вот теперь напомнило о себе – бабье, бабье! В угол загнана Марфа Семеновна, рук-ног лишена, выбита из-под ступней ее  твердая земля, на главу ее седую обрушились небеса. Мало, что всем надеждам конец, что навис над Новгородом карающий меч безжалостный московский, мало что отправила на погибель напрасную лучших сынов новгородских, так еще и свою родную  кровиночку от лютой смерти не уберегла.

Марфа стояла молча, с туманным взором, вроде как обдумывая что-то. Только мелко-мелко дрожали ее пальцы, да ежилась она едва заметно, словно озябла. Со стороны виделось, будто не весть о гибели сына ей донесли, а нечто будничное и малозначимое. После, после будет она  горевать да рвать на себе волоса, не сейчас, не при постороннем. Да и не объять так сразу мыслию весь ужас и необратимость услышанного. После, после…

«Кремень, а не баба! – подумал гонец, - ни тебе вздоха, ни слезинки! Аль железное сердце у нее в груди? Сатана!» - мужик даже мелко перекрестился украдкой.

-После, - глухо молвила посадница, не глядя на него. – Ступай!

 

***

 

 

            Схария внимательно наблюдал, как последний челн отплыл от берега Ильмень-озера. Жители разоренной Русы, бежавшие в Новгород до наступления княжеского войска, теперь, после княжеского суда, возвращались домой. Было их превеликое множество, челны заполнили всею водную гладь, было их более, чем волн.

            Смеркалось. Послушный Стенька, тяжело шаркая ногами, шагал рядом с хозяином, низко опустил голову.

            -Не поднимай пыль, мы привлекаем внимание, глупый эвед!(1). Ты бестолков и прожорлив, как все большие существа. Я иногда жалею, что связался с тобой, но мне нужна твоя сила.

            - Отпусти меня, добрый бааль! – жалобно простонал Стенька. – Меня папенька ждет, да и башка все время трещит от твоих зелий. Уж сколько дней держишь меня у себя, поишь колдовскими отварами, так, что сил нет от тебя отвязаться. Ради Христа, отпусти!

            - Посмотрим, захочешь ли ты сам уйти, животное, когда увидишь то, что я покажу тебе! Ты, кажется, упомянул имя Христа, жалки раб?! Повторяй то, чему учил тебя. Ну! – голос Схарии звучал, как удар жесткой плети. Стенька безвольно забубнил:

            - «И если вы послушаетесь заповедей Моих, которые Я заповедую вам ныне, - любить Господа Бога вашего и служить Ему всем сердцем вашим и всей душой вашей - дам дождь земле вашей во время…».

            -Хорошо, остановись, - перебил Схария. -  А теперь пей, - он протянул Стеньке кожаную флягу, из горлышка которой доносился сильный травяной аромат.

            - Нет моей мочи больше, бааль! – заскулил великан и вдруг заплакал. – В глазах пляшет, мутит меня. Не пои ты меня дрянью этой, сам пойду…

            - Пей! – рявкнул Схария. Стенька дрожащей рукой принял флягу и стал пить. Он судорожно глотал, морщась, то и дело останавливался, чтобы откашляться, снова пил. Тонкие коричневые струйки зелья стекали по его щекам, мешаясь со слезами. Схария в это время задумчиво смотрел на воды озера, провожая взглядом удаляющиеся челны. Понемногу понимался ветер, рябь на озере становилась

_________________________________________________________________________________________

(1)    эвед  (עבד, идиш) – раб

все заметнее.

            -Видишь, раб, эти глупцы думают, что управляют своими ничтожными суденышками, в то время, как ими не управляет никто, кроме Бога!

            Стенка тем временем стоял неподвижно, выпрямив спину, словно кол проглотил. Его безумный  взгляд был устремлен сквозь Скарию, зрачки расширены так, что обычно крыжовнико-зеленые его глаза теперь казались черными.

            - Я вижу, ты готов, - усмехнулся Схария. – Сядь!

            Стенька опустился на землю прямо под старой осиной, привалившись спиной к ее стволу. Схария накинул на его голову невесть откуда взявшийся кусок черной ткани, парень даже не пытался сопротивляться.

 

            Он не помнил, сколько времени просидел так. Очнувшись и раскрыв глаза, он почувствовал жажду и сильное головокружение, глаза его застилала тьма. Стенька попытался пошевелить рукой, но тело не слушалось его, он хотел кого-нибудь позвать, но распухший язык прилип к небу, и он лишь тихо застонал. В тот же миг пелена спала с глаз – это Схария сдернул с его лица темную ткань, но Стенька не понял, что произошло – он лишь увидел тусклый свет перед собой. Парень зажмурился, потому как свет становился все ярче, делая больно глазам.

            -Разомкни веки и смотри! – раздался над головой тяжелый голос бааля.

            Стенька повиновался. Прямо перед ним, танцуя на сильном ветру, ярилось пламя. Пока он был в забытьи, разразилась настоящая буря, вокруг все выло и бушевало, по темно-багровому небу грозно змеились молнии. Не ясно было, толи проспал он до темноты, толи непогода согнала тучи и мгла опустилась на Ильмень. Туман плыл перед глазами Стеньки, он все никак не мог разглядеть, что же это так чудно полыхает перед ним. Наконец, удалось ему разобрать, что горит перед ним тонкий куст. Горит долго, не выгорая и не сгибаясь под ударами ветра. Стенька почувствовал, как похолодела его кожа на затылке.

            - Купина… неопалимая… - прошептал он, уже зная, что сейчас произойдет.

            В воздухе что-то тихо и тревожно загудело. Звук все нарастал, становясь нестерпимым.

            -Слышишь ли ты глас мой, раб? – раздался вдруг страшный голос. Казалось, что звучит он не из куста, не с неба, а сразу отовсюду. Громким сей трубный глас был настолько, что Стеньке заложило уши; не ясно было, женский он иль мужской, но страшнее звуков Стенька не слышал никогда в своей жизни. Он в ужасе повалился ниц, уткнувшись лбом в мягкую пыль.

            -Слышу, Господин! – подвывая от страха, ответил парень.

            -Теперь молчи, живая тень, и лишь слушай.

            Стенька попытался кивнуть, елозя лбом по земле и крепко-накрепко закрыв глаза, чтобы не видеть этого ужасного пламени.

            -Следуй за хозяином своим и впредь слушай его во всем – продолжал гудеть голос, - Имя мое не смея изречь, преклоняйся свету моему всякий миг своего бытия. Разумением своим не дерзай пытаться даже постигнуть величие деяний моих. Нарекаю отныне тебя Амос, отвергни прежнее имя твое, и друзей своих, и родных своих, и патриархов своих. Следуй за ним!

            Наконец все стихло, только ветер продолжал рвать ветви ольхи.

            -Встань, Амос! – послышалось над головой. Это уже был голос Схарии, для Стеньки он зазвучал, как музыка, как услада. Он вскочил на ноги, но тут же упал на колени и принялся лобызать ладонь хозяина.

            -Ну, ну, полно, - произнес Схария, мягко забирая руку. - Собери вещи, вот сума.

            Стенька-Амос принялся собирать разбросанные по берегу плошки и свитки, разложенные Схарией. Он аккуратно и быстро, бормоча себе под нос жидовинскую молитву,  уложил все в холщевую суму и взгромоздил ее на плечи.

            -Хочешь ли ты теперь уйти, Амос? – спросил Схария, глядя задумчиво во тьму, покрывающую озеро, туда, куда недавно сокрылись челны беженцев. Буря понемногу затихала.

            -Нет, бааль, я останусь с тобой.

            -Что ты можешь ради меня, эвед?

            -Бааль, я все могу для тебя!

            -Хорошо.

            Помолчав немного, Схария ухмыльнулся:

            -Интересно, сколько из них добралось сегодня до своего берега? Думаю, немногие.

Tags: разное, роман
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments